Книга Опасный Лесник, страница 28 – Лина Мак

Серёга никогда не рассказывал мне о дочери. За годы близкой дружбы — а мы знали друг друга ещё с военного училища, где он, старше меня на пять лет, взял шефство над зелёным новобранцем, — он ни разу не упомянул о существовании ребёнка.

Почему молчал? Стыдился? Боялся осуждения за измену принципам, которые сам же проповедовал о верности и чести?

А может, боялся, что правда каким-то образом навредит дочери, оставшейся жить с матерью в другой семье, под другой фамилией, скрытой от возможных последствий этого романа на стороне?

Я опрокинул рюмку, чувствуя, как жгучая жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения бушующим внутри эмоциям.

Мия.

Образ её глаз, полных слёз и мольбы о понимании, преследовал меня с того самого момента, как машина увезла её прочь. Ярость первых минут после раскрытия правды постепенно уступала место более сложным, противоречивым чувствам.

Она не предала меня в привычном понимании этого слова. Не спланировала соблазнение с целью манипуляции моими чувствами. Она была испуганной, потерянной девчонкой, искавшей защиты, о которой рассказывал ей отец перед смертью — защиты, которую нашла случайно, заблудившись в лесу в поисках моего дома.

Разве её вина в том, что боялась раскрыть правду сразу, опасаясь моей реакции на подобное откровение?

Я вспомнил слова Серёги, сказанные незадолго до его гибели — мы сидели тогда у костра во время очередной совместной операции, и он неожиданно, без видимой причины, начал философствовать о судьбе, о наследии, которое каждый оставляет после себя.

— Знаешь, Лёха, — говорил он тогда, глядя на пламя костра с необычной задумчивостью, — если со мной что-то случится, обещай позаботиться о моих близких. Не только о матери с сестрой, но... есть ещё кое-кто, о ком я должен беспокоиться, но пока не готов рассказать подробности.

Тогда я не придал значения этим словам, списав на обычную предосторожность военного человека, привыкшего готовиться к худшему исходу. Только сейчас, спустя много лет, я понял истинный смысл того разговора.

Он говорил о Мии. О дочери, о существовании которой мне рассказал лишь спустя годы после собственной смерти, через её появление на моём пороге.

Гнев постепенно трансформировался в осознание собственной несправедливости по отношению к девушке, которая доверилась мне со всей искренностью, несмотря на страх.

Разве я сам не скрывал долгие недели собственных демонов, собственные страхи перед новой близостью? Разве требовал от неё немедленного раскрытия всех тайн прошлого в первый же день знакомства?

Двойные стандарты, продиктованные болью прошлого предательства, застилали разум пеленой гнева.

Я налил ещё одну рюмку и выпил снова, чувствуя, как решимость начинает вытеснять сомнения.

Мия не моя бывшая. Она не планировала предательство, не строила расчётливые планы обмана ради личной выгоды. Она была испуганной девчонкой, нашедшей защиту у человека, о котором рассказывал погибший отец — защиту, которая неожиданно переросла в нечто большее.

А я, ослеплённый застарелой болью прошлых разочарований, оттолкнул её именно в тот момент, когда она больше всего нуждалась в поддержке и защите от реальной, физической угрозы со стороны твари.

Я вскочил с кресла, осознавая, что сделал на самом деле. Нужно было ехать за ней. Немедленно.