Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 16 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

На ее молодых упругих коленях, которые словно просвечивали через плотную драповую юбку, лежал игрушечный пистолет. Лесовому показалось, что он уже сошел с ума.

— Je ne comprends pas le russe. Quant à Julie, elle n’est pas là, – спокойно ответила девица, не мигая рассматривая Лесового.

Нахальные глаза вчерашнего сумасшедшего, почти смеясь, смотрели на него и жестоко буравили. Он хотел спросить, а где собственно Юля, но язык его не послушался. Он словно прирос к небу и заледенел.

«Надо бежать. Бечь людей, бечь людей, как справедливо говорил твой братик вчера, Юля. А я много бы отдал, чтобы снова увидеть тебя. И всю вашу подлую семейку. Весь ваш дурдом, всю вашу палату номер шесть, где и мне найдется место. Но почему-то не нашлось…»

Оля развернула бархатный старый альбом, который уже несколько лет вела, как водится, секретно. Последнее наклеенное фото с вензелями принадлежало Мите Кузьмину, который жил тут неподалеку и в свое время ходил с ее братьями в одну гимназию. Митя отказался писать ей в альбом, ишь каков гордец. Оля с присущим ей спокойствием опытной рукодельницы сделала запись под Митиным фото сама, из Брюсова. А рядом приклеила сваренным крахмалом фото Николеньки. Стала рассуждать: теперь я люблю Колю. Пусть он кузен. Не детей же нам крестить. У меня будет долгая и свободная от условностей любовь к нему. Его невозможно не любить, Колю, Колюнчика, Николя. Она слегка прикоснулась губами к фото. На отдаленной опушке леса, там, где на песчаной земле росли кривые южные сосны, завезенные до войны сюда из Узбекистана, прогремели выстрелы. Оля даже не вздрогнула. Она рылась в своей записной книжке. «Есть ласка, святая, как сказка, И есть в ней нездешняя власть». Опять Брюсов, только другое четверостишие. Ласка бы не помешала, думала она. Я бы не отказалась. Интересно, как Он целуется.

Мертвенно-бледный, Он резко подошел к двери гостиной, где колдовала Оля. Постучался и быстро возник перед ее глазами.

— Я выздоровел, – вместо приветствия сказал он куда-то в сторону, будто не замечая Оли. – Мне пора действовать.

— Какое ж вам выздоровел! У тебя температура, надо смерить, – Оля слегка растерялась, но потом быстро взяла себя в руки и медленно закрыла альбом.

— Температура вовсе теперь не важна, – почти прошептал Коля. – Слушай меня внимательно. Все еще спят?

— Ну, допустим, – с ожиданием близкого счастья рассматривая Николя, уклончиво произнесла Оля. Она с восторгом смотрела на его губы.

— Тогда я скажу пока тебе. Царя нет! Мы теперь без царя. Его убили.

— Не может быть! Кто тебе сказал? У нас не было гостей. А бумагу об отречении все читали.

— Он сам сказал, мне! Насчет этой бумаги тоже большие сомнения. Там нет подписи его руки.

Оля на секунду смутилась, пожала худыми плечами.

— Я не поняла, кто тебе сказал? Газеты только на вокзале иногда можно купить.

— Этого еще не может быть в газетах. Ну как тебе объяснить? У меня свойство такое есть: я вижу на расстоянии.

— А ты предсказываешь?

— Только иногда. В основном я вижу на расстоянии. На огромном расстоянии. До Екатеринбурга сколько километров? Он пришел ко мне сейчас.

— Уже убитый?

— Да. – Коля почти по-детски стал тереть глаза. – Но как живой. Такое где-то описано, такое бывает. Редко. Знаешь, такой священник есть – Войно-Ясенецкий. Он такие случаи в брошюре описывал. Как доказательство бессмертия души.