Книга Вторая жизнь, страница 1 – Соня Недосып

В прошлой жизни, когда он впервые протянул мне эти бумаги, я рыдала, пока горло не начало саднить кровью. Я ползала на коленях. Я умоляла.

Десять лет спустя я умерла одна в стерильной палате хосписа.

А теперь я проснулась и смотрю на те же самые документы на его полированном столе из красного дерева. И не плачу. Я просто прошу ручку.

* * *

Переход из смерти в жизнь — это не тоннель с белым светом и не хор ангелов. Это тошнота. Резкий, жестокий рывок где-то в солнечном сплетении, будто кабина лифта внезапно сорвалась вниз. Я распахнула глаза. Вдох обжёг горло — такой жадный, словно я захлёбывалась воздухом.

Я ждала, что вдохну стерильную вонь йода — запах хосписной палаты. Ждала ритмичного, мучительного писка кардиомонитора, отсчитывающего жалкие последние минуты моей тридцативосьмилетней жизни.

Вместо этого лёгкие наполнились острой, терпкой свежестью молотого кофе и горьковатым привкусом чуть подгоревшего тоста.

Мои руки взметнулись к лицу. Кожа была упругой, мягкой, полной жизненных сил. Я впилась ногтями в щёки, ожидая нащупать провалившиеся скулы и впадины — то, что осталось от женщины, которую сожрали рак желудка и бесконечные годы стресса. Но под пальцами была только нежная, податливая плоть молодости.

Я стояла на кухне. Не просто на кухне — в нелепо-роскошном, неприлично дорогом поместье Морганов. Столешница холодила кожу: калакаттский мрамор, твёрдый и безжалостный. Под ногами — паркет из цельного дуба. А напротив, через огромный кухонный остров, стоял он.

Кристиан Морган. Поправлял манжеты своего безупречного темно-синего костюма.

Дыхание перехватило. Призрачная боль в желудке — та самая опухоль, что иссушила меня в прошлой жизни, — дёрнулась, как нерв, который уже должен был отмереть, но всё ещё помнил агонию.

Я вцепилась в край мраморной столешницы. Лёд проступил сквозь тепло моих ладоней. Я сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели, словно в кровоподтёках.

Я жива. Я реальна. Я здесь.

— Рена, ты вообще меня слушаешь?

Его голос. Тот самый бархатный баритон, от которого когда-то сердце билось в груди, словно пойманная птица. Сейчас он звучал как белый шум. Как радиостанция, которую я больше не хочу настраивать.

Я подняла на него глаза. Ему снова тридцать два. Острый, точеный подбородок, безупречно уложенные тёмные волосы, лёгкая серебристая седина на висках — та самая, которую он вечно ненавидел, но которая сводила с ума половину женщин в городе. От него пахло сандалом, дорогой химчисткой и… едва уловимым, липким следом ванили.

Ваниль.

Это слово ударило меня с физической силой, будто кто-то заехал ладонью по лицу. Ваниль не была его запахом. Это был аромат Дейзи. Её фирменные духи. Те самые, что въедались в воротнички его рубашек последние два года нашего брака. Тогда я была слишком наивна, слишком боялась его потерять, чтобы назвать вещи своими именами.

Я опустила взгляд на мраморную столешницу. Между нами лежала толстая папка из манильской бумаги. Из-под краёв выглядывали листы плотного кремового цвета. На цифровом табло духовки горела дата: 14 октября 2016 года.

В голове зашумело — мысли путались, силясь склеить воедино невозможную реальность этого момента. Я знала этот день. Я уже прожила его. Это было утро, когда он окончательно меня сломал. В прошлой жизни в это самое утро я рухнула на колени прямо на этот пол, вцепившись в накрахмаленную ткань его брюк, и рыдала до черноты в глазах. Я умоляла его передумать. Я обещала быть лучше, тише, покладистее. Я унизила себя до самых глубин, до костного мозга. А он смотрел на меня сверху вниз с холодной, клинической жалостью.