Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 82 – Лана Фрейтаг

— Вы поймите, я же ее не бросал, — сказал Никита. — Я пошел за помощью. В той ситуации это было единственное правильное решение. Любой бы так сделал.

— Многие бы так сделали, — сказал Дато.

— Вот. Вы профессионал, вы знаете. — Он даже слегка оживился. — Я потом сто раз считал: если бы я потащил ее вниз в тумане на подвернутой ноге, мы бы оба легли на осыпи. Я поступил разумно. Мне все говорят: не вини себя. А я виню, потому что я живой, а она нет.

Он сглотнул, и это тоже было по-настоящему.

Дато стоял в трех шагах и думал очень спокойную мысль: этот человек себя не выгораживает, он действительно так помнит. Он уже все внутри пересобрал, аккуратно, и живет в этой версии, и она у него теплая и без сквозняков, и он в ней хороший. И если оставить его там, он доживет до старости и умрет с чистой совестью.

Ветер тронулся снизу, потянул поземку, и она пошла тонкими белыми змейками по черному сланцу.

— Помянем? — сказал Никита и полез в рюкзак. — Я взял. Как-то неправильно тут просто постоять.

Он достал плоскую бутылку и два складных стаканчика, разлил, и они выпили стоя, и Дато свою половину вылил украдкой на камень, а Никита свою выпил.

Никита допил и убрал стаканчики, а Дато отошел на несколько шагов и остановился у края.

Отсюда мир выглядел так, как он выглядит только сверху: без людей, без домов, без единой прямой линии. Облако лежало внизу сплошным полем и медленно дышало, и в нем время от времени открывались разрывы, и в разрывах было темно и глубоко. Справа стояли снежные вершины, ослепительно белые в ясном свете, и от этой белизны резало глаза.

Он смотрел на все это и думал, что Нино перед смертью видела совсем другое. Плоскую испанскую землю в квадратах, желтую и рыжую, дорогу, ниточку реки, и все это медленно поворачивается, потому что тело в воздухе всегда немного крутит.

Он ни разу не спросил ее, что она чувствует в самом полете. А надо было, она бы рассказывала час.

Она над ним всегда смеялась. Говорила, что человек, который буквально родился в горах, боится прыгать с парашютом. Шагаешь из самолета, где все продумано за тебя, где два купола и высотомер, и надо просто расслабиться и получать удовольствие. Он отвечал, что в горах у него под ногами камень, а там совсем ничего.

— Так в этом же и весь смысл, — говорила она и звонко хихикала.

Он думал о том, как сегодня утром выходил в темноте и как Надя не вышла его провожать, потому что накануне сказала: если увижу тебя с рюкзаком, вцеплюсь и не отпущу. Он стоял тогда в сенях с ботинком в руке и слушал, как она за стенкой нарочно ровно дышит, притворяясь спящей. И сделал единственное, что мог тогда. Вышел тихо.

Он хотел вернуться к ней сегодня к темноте. Это было все, чего он хотел.

* * *

Погода сломалась в час дня, ровно так, как он и сказал бы любому туристу.

Сначала над северным гребнем встала шапка, потом потянуло сверху, и через двадцать минут пошла крупа, та самая, которая идет боком и лезет за воротник.

— Уходим, — сказал Дато. — Ниже переждем.

Балаган стоял в получасе спуска, у поворота тропы, старый, вросший в склон, с крышей, придавленной камнями от ветра. Дато отбросил засов плечом, они ввалились внутрь, и стало тихо, потому что стены здесь метровые и звук снаружи в них тонет.

Внутри пахло дымом, сеном и мышами. Он поставил рюкзак на лавку, разжег очаг оставленной с осени растопкой и повесил чайник на крюк, и руки делали все это сами, без единой мысли в голове.