Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 80 – Лана Фрейтаг

— Доброе утро, — сказал Никита и протянул руку.

Рука была теплая и сухая. Дато пожал ее и подумал, что человек совсем не нервничает, и это в любом случае паршивый знак.

Ингури внизу шла черная, с белыми жилами на камнях, и шум у нее в этот час стоял такой, что говорить приходилось громче. Над ущельем висел последний холод перед светом, и с той стороны, от Мазери, уже поднимался дым из двух труб.

— Палки, — сказал Дато и подал ему свои, телескопические, старые. — Настроим по росту наверху, когда согреетесь.

Первый час они шли молча, и это был честный час.

Тропа сначала идет вдоль воды, потом уходит вверх через ольховник, и там под ногами постоянно мокро, потому что склон сочится всю осень. Дато шел первым, ровно, не оборачиваясь, и слушал спиной, как дышит идущий сзади. Дышал он нормально. Не спортсмен, но и не мешок, шаг ставил осмысленно.

На выходе из ольховника открылось, и Никита остановился сам.

Слева, через все ущелье, стоял Ушба, и над ним в эту минуту как раз пошел первый свет: сначала розовым по восточной стенке, потом желтым, и снег стал зернистым и живым, а внизу все еще держалась ночь. Такой вид здесь открывается на минут семь, а потом гора становится обычной, белой и плоской.

— Господи, — сказал Никита тихо.

— Ушба. С этого места ее хорошо видно только до половины седьмого. Потом свет уйдет за плечо, и такой вид пропадет.

— Вы поэтому в шесть выходите.

— В том числе и поэтому.

Никита стоял и смотрел, не двигаясь, и Дато дал ему постоять.

— Безумно красивая, — сказал Никита.

— Красивая. У нас ее название переводят как гора, приносящая беду. — Дато поправил лямку. — Старики говорили, что на нее нельзя показывать пальцем. Альпинисты за нее до сих пор платят исправно, каждый второй год кто-нибудь остается.

— Веселое место.

— Обычное. — Он пошел вперед. — Просто здесь у всего есть имя, и имена тут дают не для красоты.

Никита стоял и смотрел, и в лице у него в эту минуту не было ничего фальшивого, и Дато это увидел и отметил тоже. Человек умел видеть прекрасное. Это ничего не отменяло, но это была правда.

Потом они пошли дальше, и Никита решил заговорить.

Говорил он хорошо и складно. Про то, как первый раз попал в горы в двадцать четыре, случайно, за компанию, на Эльбрус с юга, и как его тогда сняли с четырех тысяч с отеком, и как он вернулся через год и дошел. Про то, что в горах ему легче думается, потому что там нет выбора: есть следующий шаг, и все.

— Внизу все время шум, — сказал он. — Люди, задачи, сообщения, много цифрового шума. А тут все лишнее с тебя сходит. Остается то, кем ты являешься на самом деле.

— Вот это правда, — сказал Дато.

Он шел впереди и не оборачивался. В кармане куртки у него лежала прошлогодняя карамелька, липкая, и он катал ее пальцами, чтобы чем-то занять руку.

К девяти они вышли на луга.

Здесь лето кончилось окончательно. Трава легла и стала рыжей, в ложбинах стояла вода со льдом по краю, и лед этот трещал под ботинком тонко, как стекло. Коровы ушли вниз две недели назад, но следы их остались, и черные пятна старых кострищ, и одна брошенная резиновая калоша.

Дато показал глазами наверх, на скальный пояс, и Никита долго не мог поймать, а потом поймал: три темные точки шли поперек стены там, где идти было невозможно, по вертикали, на голом камне.