Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 25 – Лана Фрейтаг

Тишина.

— Надя. — Резче. — Надя, отвечай.

Секунду ничего, потом слабое, издалека:

— Тут… холодно.

— Хорошо, что холодно, — сказал он, нарочно бодро, хотя внутри у него все сжалось: «холодно» — это еще сознание, «холодно» — это лучше, чем молчание. — Пока чувствуешь холод, ты со мной. Говори. Считай мои шаги вслух, слышишь? Считай.

Она начала считать, сбиваясь, шёпотом, и под этот сбивчивый счет он шел дальше.

Нино он вспомнил не нарочно. Она пришла сама, как приходила всегда в такие минуты, когда он нес на себе чужую жизнь. Жена была из другого теста, чем он. Там, где он просчитывал риск до последнего знака после запятой, она искала опасность ради самого ощущения полета. Прыжки, мотоцикл, серпантины, банджи где-то на краю света, откуда она хохотала, глядя на его застывшее лицо. Он любил ее именно за это и за это же боялся, и оба чувства жили в нем вместе, как две руки одного тела.

— …семь… восемь… — считала Надя за спиной.

— Молодец. Дальше.

Тропа сузилась, прижалась к скале, справа ушла в темноту крутизна. Здесь надо было держаться левым плечом к камню и не думать ни о чем, кроме следующего шага. Он замолчал, весь собрался в одну точку под ногами, и Надя, будто почувствовав, тоже замолчала, только сжала руки на его груди крепче.

Прошли.

Про Нино он рассказал ей уже в балагане, хотя и не собирался.

Балаган встретил их темнотой, запахом старого дыма и овечьей шерсти. Дато опустил ее на лежанку у стены, размотал ремни, зажег лампу и растопил очаг заготовленными кем-то до него дровами, — здесь так заведено, уходя, оставь дрова следующему, потому что следующим можешь оказаться ты сам, замерзающий. Пока разгорался огонь, он помог ей снять промокшую одежду, отвернувшись там, где она еще могла справиться сама, затем укутал в сухое шерстяное одеяло, хранившееся в балагане, и завернул в аварийный мешок. Теплые химические грелки он положил к груди и бокам. Руки и ноги пока не трогал: сначала нужно было согреть тело изнутри. Дал питье из термоса, теплое, придерживая ее затылок ладонью.

Дрожь у нее пошла крупная, злая, здоровая — та, от которой согреваются, а не та вкрадчивая, затихающая, от которой не просыпаются. Он выдохнул впервые за час.

— Вы… — Она смотрела на него поверх кружки огромными на бледном лице глазами. — Вы почему вообще пошли меня искать? Ночью. В дождь.

Он подбросил в очаг ветку. Помолчал.

— Была у меня жена, — сказал он неожиданно для себя. — Нино. Любила высоту, скорость, все, от чего у нормального человека холодеет внутри. Я все боялся, что однажды это ее убьет. И оно убило. Парашют не раскрылся вовремя. Обычный прыжок, каких она сделала сотни.

Надя молчала, глядя на него.

— Я тогда бизнес держал, большой, — продолжил он ровно, не жалуясь, просто рассказывая. — Думал, это и есть моя опора. А ее не стало, и оказалось, что вся эта конструкция держалась на ней одной, а все остальное — декорация. Я передал дела партнеру. Долю оставил, чтоб о деньгах не думать, а сам ушел. Ходил по горам один, не знал зачем. А потом наткнулся на туриста со сломанной ногой, брошенного своими, и спускал его вниз четыре часа. И впервые после ее гибели почувствовал, что нужен кому-то, жизненно необходим. Так и остался. Выучился, стал вытаскивать людей.

Он поднял на нее глаза.