Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 109 – Лана Фрейтаг

Я вышла. Здесь было теплее на несколько градусов, меня уже не трясло и я почти не боялась. Дверь была тяжелая, с доводчиком, и открылась не сразу.

Дежурный поднял голову. Молодой, лет двадцати пяти, в синей форме, рядом с ним стояла кружка с горячим кофе. За его спиной, в глубине, был коридор и три двери, и из-под последней шла полоса света.

Я сняла с головы черный платок бебо, чтобы он видел мое лицо целиком.

— Я Надежда Соколова, — сказала я. — Я жива. Мой муж оставил меня на седловине над Мазери двадцать девятого июня.

Дежурный не потянулся к телефону и не сделал вообще ничего. Он смотрел на меня секунды три, и на лице у него не было ни удивления, ни узнавания, вообще ничего, кроме легкой досады человека, у которого остывает кофе.

Он попросил меня подождать, потом нехотя поднялся, поправил форму и пошел в глубину коридора, не оглядываясь. Дверь в конце коридора он открыл ровно настолько, чтобы протиснуться.

И оттуда, из полосы света, на всю дежурную часть, я услышала, как смеется Дато.

Смех Дато оборвался, как будто ему в кабинете показали на что-то рукой. Я стояла у стойки с бабушкиным платком в кулаке и слушала, как за стеной двигают стул.

Я знала этот смех. Я слышала его на кухне, когда Тамрико рассказывала про мучения соседки с непослушной коровой, и в сарае, когда Мура влез в ведро с известкой. Я слышала его при мне не больше пяти раз за все эти месяцы, и вот теперь он достался следователю, который сидел за последней дверью и черт его знает, о чем его спрашивал.

Дежурный вышел, не глядя на меня, сел за компьютер и придвинул кружку. Следом вышел Зураб, на ходу застегивая пуговицы на рукаве рубашки.

За ним, в дверном проеме, показался Дато с кружкой в руке. В своей рубашке, без куртки, потому что в кабинете было натоплено, и с расстегнутым воротом, и мокрые волосы у него на виске уже высохли и топорщились.

Между нами было шагов десять, не больше. Два флага у стены, грузинский, белый с красными крестами и синий с кругом звезд, между ними в рамке висела фотография с открытия какого-то нового отделения: священник в черной рясе окроплял вход, а рядом все стояли с одинаковыми лицами. Три пластиковых стула, привинченных к полу. На подоконнике сохли чьи-то перчатки и стояла банка с сухими гвоздиками, забытая с осени.

Он не сделал ко мне ни шагу.

Я поняла все раньше, чем кто-нибудь произнес хоть слово. Его тут не допрашивали и не держали. Ему налили чай, они смеялись там вдвоем в двадцать минут одиннадцатого, потому что все это была бумажная формальность и Зурабу надо было закрыть какие-то бумаги до конца смены.

Дато поставил кружку на стойку, она как-то слишком громко стукнула, и он сказал Зурабу что-то по-свански, а потом добавил, уже по-русски, ровным голосом, для меня:

— Зураб, поднимай следователя из Зугдиди. Хоть из постели.

Зураб уже смотрел на меня. Он смотрел так, как будто увидел полтергейста, который только что перевернул его кружку с горячим кофе в пустом кабинете.

— Я Надежда Викторовна Соколова. — Я сглотнула и еще раз зачем-то повторила свою фамилию. — Соколова. Я жива. Заявление о моей пропаже у вас лежит с конца июня.

— Оно лежит не у меня, оно в Зугдиди. — Он потер лоб ладонью. — Ты приехала на чем?

— Гиорги привез.

— Гиорги, — повторил Зураб и коротко невесело засмеялся. — Ну конечно, Гиорги.