Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 100 – Лана Фрейтаг

— Женщина с ним была, — сказал Гиорги. — Он у второго моста меня спрашивал, сколько до верхней деревни, и сказал, что коллега внизу подождет. В Зугдиди подождет. Я так понял, в Зугдиди.

— Коллега, — повторил Зураб без выражения и записал что-то в блокнот, положив его на колено.

Телефон зазвонил опять, сразу, будто там, внизу, женщина не отнимала палец от кнопки. Зураб посмотрел на экран, потом на врача, потом на Дато, и в этой паузе я, стоя за холодным стеклом в летнем доме, успела понять, что сейчас будет, и ничего не могла сделать.

Он нажал зеленую.

— Алло.

Он молчал долго. Я видела его сверху, сбоку, в свете фар: как он слушает, наклонив голову, и как у него медленно опускается плечо с фонарем.

— Это полиция Местии, — сказал он по-русски, тяжело, с трудом ставя слова. — Он умер. Сегодня вечером. Да. Умер.

Дальше в трубке говорили долго. Зураб пару раз попытался вставить и не смог. Потом сказал: "Не по телефону", и еще: "Приезжайте утром, отделение в Местии", и отнял аппарат от уха, посмотрел на него, будто тот его укусил, и сунул в пакет.

— Юрист, — сказал он в пространство. — Она сказала, что она юрист.

Тамрико стояла на крыльце, скрестив руки, и на лице у нее не двинулось ничего. Только пальцы у нее вцепились в собственный локоть так, что побелели, и я это видела с двадцати метров.

Тело увозить в ту ночь не стали. Врач сказал, что дорогу у поворота размыло и что везти в темноте по такому серпантину он не подпишется, а к утру подморозит и дорога затвердеет. Никиту накрыли брезентом от машины Гиорги и оставили лежать там, где он лежал, у навеса, между поленницей и опрокинутым ведром. Двое мужчин из нижних домов остались во дворе, потому что мертвого нельзя оставлять одного, и всю ночь у них горел фонарь и тлели сигареты, и было слышно, как они изредка переговариваются вполголоса, ровно, о дровах и о дороге.

Я сидела на кровати в летнем доме, в куртке, в шапке, накрывшись сверху одеялом, и меня трясло уже не от страха, а просто от холода, потому что в этой комнате с сентября не топили и стены отдавали ночь. Внизу, во дворе, лежал человек, которому я верила восемь лет своей жизни. Я прислушивалась к себе и не находила ничего, кроме одного тупого и стыдного вопроса, который поворачивался во мне снова и снова: успел он написать ей про меня или не успел.

Часа в три ночи внизу хлопнула дверь, и я услышала, как Тамрико зовет Дато, и голос у нее не был похож на тот, каким она говорит всегда. Я подошла к окну. В кухонном окне заметалась тень, потом вышел Дато и почти бегом пошел к дому бебо, и следом врач с сумкой, и полоса света прошла по груше и по крыльцу.

Бебо стало плохо в третьем часу.

Мне не сказали ничего, и я стояла у окна, вцепившись в подоконник, и досчитала до тысячи двухсот, прежде чем свет в том окне погас и стал ровным, ночным. Потом Дато поднялся ко мне по наружной лестнице, и я услышала его шаги раньше, чем он открыл дверь, и по этим шагам поняла, что она жива.

— Давление, — сказал он с порога. — Двести на сто десять. Он ей поставил укол, сейчас спит.

Он стоял в дверях и не входил, и от него пахло улицей, бензином и почему-то ткемали.

— Я думала…

— Ей девяносто лет, Надя. Она сегодня весь день на ногах.

Он сказал это ровно, но остался стоять в дверях, и я вдруг увидела, что он держится за косяк.