Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 71 – Ефимия Летова

— Не стоит, — кивнула я.

— Да подожди ты! Стой, неугомонная!

Но я уже вышла из ниши, прямо на сцену, зажимая нос, чтобы опять не расчихаться от пыли.

И замерла.

Не было толпы. Адепты, нарядные, шумные, пёстрые, словно растворились в воздухе, мне даже захотелось потереть глаза — праздник никак не мог закончится так рано, так резко и внезапно! Ист сдавленно выругался за моей спиной.

Может, начался пожар, эпидемия, землетрясение, может…

Но две человеческие фигурки, мужская и женская, продолжали одиноко стоять около огромного роскошного рояля, спиной к нам с Истом, я смотрела на них, чувствуя, что мир продолжил своё стремительное разрушение и падение.

Я дошла до края сцены, и в то же мгновение парадные двери распахнулись, пропуская в опустевший зал трёх незнакомых мне человек — высокого светловолосого мужчину и двух женщин. Они двигались очень плавно, тягуче, с какой-то звериной грацией, и морок влечения отступил, пасуя перед невольным страхом, пробудившимся от этого странного вторжения чужаков в почти пустой празднично украшенный Зал.

Я остановилась, Истай ухватил меня за плечо.

Мортенгейн вдруг обернулся, резко, так резко, будто за плечо дёрнули его, а не меня. А потом резко сорвал повязку с лица, и впервые с ночи Болотника мы уставились с ним друг на друга.

Профессор смотрел на меня.

Смотрел — и видел.

Я испугалась, что Мортенгейн сейчас обернётся и кинется на меня, таким тяжёлым, таким физически ощутимым был этот глубокий животный взгляд. И тут же вспомнила, как глупо и нелепо я сейчас выгляжу — с влажными волосами, облепившими перекошенное растерянное лицо, с мокрыми пятнами на самом обычном непарадном платье… Но в его лице не было сейчас ни разочарования, ни скепсиса, ни недоумения. Мортенгейн, не обращая внимания ни на кого, преодолел разделявшее нас расстояние, легко — и в самом деле, как мальчишка — запрыгнул на сцену, на которой я всё ещё стояла, точно корни пустив, притянул к себе, разглядывая. Истай выпустил мои плечи за несколько мгновений до того, но, каюсь, о приятеле я в этот момент вовсе не думала. Забыла, как и не было его.

Мы с профессором смотрели друг на друга, не говоря ни слова. А потом он вдруг улыбнулся, если можно было так назвать странное выражение, исказившее породистое, аристократично красивое лицо, и пробормотал:

— Рыжая…

Не особо соображая, что делаю, я протянула руку и коснулась тонкой кожи его века. Регенерация дуплишей и лечение помогли — не осталось ни шрамов, ни других следов. Ресницы у него длинные и пушистые… зачем мужчине такие длинные ресницы? Мне захотелось закрыть ему глаза — уже не выжженные, бесцветные, а живые, тёмные, беспокойные. И Мортенгейн вдруг действительно их закрыл, прижимаясь носом к моему виску, жадно вдыхая. Пальцы заскользили по спине.

…боги тёмного горизонта!

Умываясь в фонтанчике, я смыла нейтрализатор… Не весь, конечно, только тот, что наносила на область головы и лица, но этого, похоже, оказалось достаточно, чтобы он учуял меня.

Я заблудилась во времени, стоя вот так, рядом с ним, посреди огромного зала, на глазах у своих друзей и ещё каких-то незнакомых людей. Мне стало невыносимо, чудовищно хорошо, как человеку, которому целитель, выйдя из палаты, где лежит смертельно больной родственник в агонии, устало объявляет: «Будет жить!».