Книга Право первой ночи, страница 28 – Ефимия Летова

Я не вынесу…

Пусть так.

«Пусть так, — шептала я, с трудом переставляя ослабевшие ноги, едва не свалившись с лестницы, держась одной рукой за стену, а другой слепо водя в воздухе. — Пусть так. Лучше — пусть так».

— Он снова пришёл, сестра. Ждёт у ограды.

Я прислонилась спиной к стене, сжимая в руках влажную тряпку, которой протирала пыль с изуверских чугунных подсвечников. Казалось, на один такой, покрытый филигранной резьбой, мельчайшими выемками и выступами, выпуклыми орнаментами и узорами, должна уходить как минимум треть жизни мастера. Стоило ли так стараться, чтобы потом какая-нибудь серая, то есть младшая, непосвящённая, сестра тёмной обители проклинала тебя за забивавшуюся в каждую такую выемку, под каждый выпуклый выступ пыль, а твоё имя было покрыто и вовсе несводимой пылью забвения?!

Впрочем, если приглядеться, можно было увидеть инициалы мастера на дне подсвечника.

Л.Б.

Эль Бэ

Сестра Тиала глянула на меня не без сочувствия. Из всех прочих она была самая жалостливая. Самая человечная. Большинство после посвящения напрочь утратило это чувство, а лицо старшей сестры Эгры в прорезях бургата — прикрывавшей рот и подбородок полумаски, неотъемлемой части одеяния сестёр — так и вовсе напоминало глиняную посмертную маску…

Я проговорила инициалы мастера беззвучно, про себя, покатала во рту, как шарики, с трудом справившись с порывом провести тряпкой по языку, смахнуть имя совсем другого человека.

Незамысловатая глухая металлическая ограда Тёмной обители раз и навсегда разделила мою новую и старую жизнь, разделила два мира. Здесь всё было другим: пища без специй, книги на древних вымерших языках, иное летосчисление, даже циферблат часов делился не на двенадцать долек, а на шесть. Сюда не было доступа влиянию граев, подозреваю, что даже королевские стражи предпочли бы сделать вид, что несколько огороженных неприметных построек из серого кирпича их совершенно не интересуют. Если бы Лоуренсу пришло в голову потребовать встречи со мной или забрать меня отсюда еще каким-либо образом, у него действительно не получилось бы это сделать.

Зато можно было тешить себя мыслями, точнее фантазиями о том, что он пробовал и пытался. Просто не смог.

Я и тешила.

Какое-то время я вообще ничего о нём не знала. Жив он или мёртв, успела ли я с противоядием или нет, злится ли он и ненавидит меня, мечтая о мести — или нет. Жизнь серой сестры подразумевала активное участие во всех хозяйственных хлопотах этой добровольно закрывшейся от всего прочего мира общины — никаких слуг, всё необходимое: готовку, уборку, стирку — делали сами сёстры. Ещё я присматривала за маленькими сестрёнками, появлявшимися в Обители в рамках подготовки к будущему полноценному служению, как и я когда-то. Третьим и последним моим делом было интенсивное обучение в её же стенах. Древним языкам, особой версии человеческой и мировой истории, размышлению и сосредоточению, владению телом и особенно дыханием, ну и, конечно же, магии и тёмным ремёслам, непосредственно к магическим способностям не относящимся.

Возможно, это было бы интересно — в конце концов, я же искренне хотела учиться, да и сёстры-преподавательницы были умелыми наставницами, знающими своё дело, но… Вот только у полученных мною умений и знаний не планировалось никакого прикладного применения — насколько я поняла, такие ситуации, как наложение на новорожденного младенца тёмной печати, скорее были исключением из правил. Знания должны были храниться, но не приумножаться. Передаваться от одной тёмной сестры к другой непрерывно, год за годом, век за веком, скрываясь от сторонних простых людей, не неся им блага. Где-то в бесконечной чехарде веков был утрачен изначальный смысл этой передачи. Знание перестало быть живым, дарящим и продлевающим жизнь, оно стало подобием факела, который никогда не гас, но и пути не освещал.