Книга Ловелас. Том 9, страница 86 – Илья Взоров

Мэрилин засмеялась так, что Хэнк за перегородкой обернулся. Я засмеялся вместе с ней.

* * *

«Уолдорф-Астория» в половине первого ночи сияла так, будто на Парк-авеню ждали короля. Под козырьком стояло четыре такси, лакированный «Бентли» и двое швейцаров в ливреях с золотыми галунами. Из-под козырька выходила пара во фраке и в вечернем платье, явно с какого-то бала.

Хэнк подкатил «Дипломат» прямо к ступеням. Золотой лимузин на восьми колёсах встал поперёк всего этого блеска. Швейцар, который уже шагнул к такси, так и замер с поднятой рукой. Водители вылезли из машин. Пара с бала забыла, куда шла.

Я открыл дверь, помог выйти Мэрилин.

— Кто это? — громко спросила женщина в вечернем платье.

— Не знаю, — сказал её спутник. — Махараджа, наверное. — Махараджа в таком костюме? Господи, это же Монро!

Дама в вечернем платье сказала «Ах!» и схватила спутника за рукав. Швейцар опустил руку.

— Мисс Монро, добро пожаловать, — сказал он, как будто она каждую ночь возвращалась к нему босиком.

— Спасибо, Генри.

Она даже помнила, как его зовут! Вот это класс.

Мэрилин наклонилась ко мне, прошептала на ухо:

— Зайдёшь?

— Почему бы и нет…

— Хэнк, — сказал я, захлопывая дверь «Дипломата», — утром заберешь меня.

— Во сколько, босс?

— Утром.

Олсен кивнул так, будто ему сообщили что-то давно известное, и тронул машину.

* * *

Номер был на высоком этаже, с окнами на Парк-авеню. Гостиная, спальня, ванная с позолоченными кранами. MGM явно не экономила. На столике у окна стояла корзина белых роз с карточкой студии, рядом лежали сценарий с закладками, пачка фотографий для подписи, пудреница и бутылка шампанского.

И ещё на тумбочке стоял маленький переносной проигрыватель в чемоданчике из коричневой кожи. Рядом с ним стопка пластинок.

— Свой, — сказала Мэрилин, увидев, куда я смотрю. — Вожу с собой везде. В отелях по радио ночью одни проповедники.

Она включила только торшер у дивана. Абажур был розоватый, и в комнате стало видно только диван, кресло и её. Потом опустилась на колени перед проигрывателем, перебрала пластинки, вытащила одну и поставила.

Иголка зашуршала. Потом из динамика пополз саксофон: низкий, тягучий, ленивый, будто он только что проснулся в чужой постели и не торопится уходить. «Харлем ноктюрн».

— Сядь, — сказала она.

Я сел в кресло.

Мэрилин встала посреди комнаты. Босая, в тёмно-синем платье с белым воротничком школьницы, в перчатках, с жемчугом. Посмотрела на меня. Смущения на лице больше не было.

Сначала перчатки. Она снимала их по одному пальцу, глядя мне в глаза, тянула зубами за кончик. Одну бросила мне на колени. Вторую уронила на пол и наступила на неё.

Потом подняла руки и вытащила шпильки. Волосы упали на плечи.

Саксофон вывел длинную ноту и повис на ней.

Она повернулась ко мне спиной и через плечо посмотрела, всё ли я вижу. Я всё видел. Пуговицы у этого платья шли сзади, от воротника до поясницы, мелкие, обтянутые тканью, штук двадцать. Она дотянулась до верхней, расстегнула. Вторую. На третьей остановилась.

— Дальше не достаю, — сказала она.

— Это намёк?

Монро засмеялась.

Я встал. Она стояла спиной ко мне, и под пальцами пуговицы оказались ещё меньше, чем выглядели. Четвёртая. Пятая. С каждой пуговицей платье расходилось на спине, и под ним была кожа, тёплая, в веснушках на лопатках, о которых не догадался даже фотограф того самого календаря.