Книга Ловелас. Том 9, страница 52 – Илья Взоров

Где-то справа, из-за спины ударила вспышка фотоаппарата, зал на миг побелел, и я пошёл в рывок. Этого шанса пропустить нельзя.

С трёх шагов, низко, плечом вперёд, с головой за плечом, упираясь в мат левой — и правая всё равно отдала болью от колена до таза, и я это даже не почувствовал толком, потому что уже летел.

Он успел. Он всё-таки успел — поднял колено, резко и коротко, прямо мне в голову.

Колено пришло не в голову. Оно пришло в предплечья, которыми я закрылся, и это было как встретить дверь, которую с той стороны толкнули ногой. Руки мне вбило в лицо, в лоб, в ту самую скулу, и в глазах у меня вспыхнуло белым.

Но я уже держал штанину.

Тут же вторая рука под колено, потом обе руки под колени, и я поехал вперёд, вставая с ног на плечи, и тащил его за собой — и он полетел назад. Мы оба упали на маты с грохотом, который в зале услышали в последнем ряду.

И я оказался сверху.

И тут началось самое интересное в моей жизни.

Он был легче меня килограммов на десять, короче на полголовы, и так силён, как я до этого силу вообще не представлял. Он крутился подо мной как заведённый: прогибался, уходил плечом, подводил колено, разворачивал бёдра, и каждые две секунды я чувствовал, как меня начинает ссаживать. Ты словно забрался на танцующего быка во время родео.

Если бы я был на двадцать фунтов легче, он снял бы меня через четыре секунды. Я знаю это точно, потому что четыре секунды я висел на нём только весом, вжимая грудью, расставив ноги, и вес — всё, что у меня было.

Прогиб он сделал трижды. Трижды меня поднимало и трижды сажало обратно.

Взять его на болевой я не мог. Он просто не отдавал руки. Удушающий — тем более, потому что шеи у него практически не было, там, где у людей шея, у него начинались плечи.

И вот я лежу сверху на величайшем мастере Востока, обеими руками обхватив его за корпус, упираясь лбом ему в плечо, и в голове у меня один вопрос.

И что теперь?

Время шло. Секунд сорок, потом минута, потом больше. В борьбе это целая эпоха, в показательном выступлении — провал: четыреста человек пришли смотреть, как разбивают кирпичи, а смотрят на двух мужиков, которые тяжело дышат на школьных матах и их мотает туда-сюда.

Распорядитель начал терять терпение. Я его не видел, я видел крашеный дубовый пол в трёх дюймах от своего глаза, но я слышал, как он что-то говорит в микрофон, и слышал, как гудит зал.

Потом он свистнул.

— Победил Кит Миллер!

Зал встал.

Я отпустил Ояму, откатился и с трудом сел. Сердце било в горло, предплечья не поднимались, правая нога лежала сама по себе. В больничку теперь? Ко мне подскочил Хэнк, буквально вздернул вверх обеими руками.

Никакой победы, конечно, не было. Я это понимал ровно так же ясно, как понимал, зачем её объявили. У распорядителя на матах лежал Кит Миллер, которого вчера печатали на первых полосах, и сегодняшний вечер можно было закончить либо ничем, либо вот этим. И завтра про зал напишут газеты, а в зале стоит камера. Бесплатная реклама и пиар.

Ояма поднялся одним движением и поправил пояс.

Он был расстроен. Очень. И прятал это так тщательно, что становилось неловко: ровное лицо, ровные руки, пять секунд, потраченных на поправку куртки.

Потом он повернулся ко мне и поклонился.

Я поклонился в ответ, как учил Олсен, и, кажется, завалился на сторону.