Книга Ловелас. Том 9, страница 39 – Илья Взоров

— У вас есть его домашний? — спросил я.

— У меня есть телефон управления, а там дежурный, а дежурный знает домашний. — Сержант посмотрел на меня почти с сочувствием. — Но звонить лучше вам. Если позвоню я, он спросит, кто велел. А если вы — он хотя бы послушает, вы человек в городе известный и влиятельный.

Это новость. Ну ладно…

Я встал со скамьи, и правая нога напомнила о себе так, что я на секунду оперся о плечо Большого Хэнка.

— Где у тебя телефон?

— На стойке.

Внутри бара было хуже, чем снаружи. От дверей до стойки двадцать шагов, и я шёл их минуту, боком, вклиниваясь между лопатками и голыми плечами. Народу набилось столько, что люди танцевали стоя, не двигаясь с места, одними бёдрами и руками над головой, потому что шагнуть было некуда. Воняло ромом, потом, табаком и жареным луком. Кто-то опрокинул мне на рубашку половину своего бокала и даже не заметил. Квартет на помосте наруже работал в полную силу, и барабанщик бил так, что от каждого удара в груди отзывалось.

Шестьсот человек. Не четыреста. Я прикинул по головам у стойки, умножил на зал и на песок перед ним, и получилось шестьсот, если не семьсот.

Между двумя центральными столбами, которые держат всю эту крышу, стояло человек сорок. Если сейчас у кого-нибудь треснет бутылка под ногой и кто-нибудь крикнет, эти сорок пойдут к выходу через тех, кто у выхода. А выход в «Большой Волне» один, потому что второй — это дверь в кладовку, которую Хэнк подпёр ящиком с лаймами.

Да уж, как бы это всё плохо не закончилось.

Телефон на стене за стойкой был чёрный, лакированный, с латунным диском — довоенный, из тех, что вешали в бензоколонках. Я перегнулся через стойку, снял трубку и прижал её к уху ладонью сверху, чтобы хоть что-то слышать.

— Оператор.

Я не услышал, я угадал.

— Соедините меня с полицейским управлением! — крикнул я в микрофон.

В трубке зашуршало.

— Что, сэр?

— Полицейское управление!

— Повторите, я вас не слышу, сэр.

Барабанщик пошёл в соло. Девица в двух шагах от меня завизжала на такой ноте, что я на мгновение перестал понимать, где у трубки какой конец. Бармен, пробираясь мимо, въехал мне локтем между лопаток, не глядя, потому что держал в каждой руке по четыре бутылки.

— Управление! Полиция! Эл-эй-пи-ди! — заорал я, зажав левое ухо.

— Сэр, у вас там что, оркестр?

— У меня тут шестьсот человек, мисс, и мне нужно…

Снаружи ударило.

Первый раз я решил, что это выстрел, и у меня всё внутри оборвалось — после сегодняшнего пляжа мне только стрельбы тут не хватало! Потом ударило второй раз, третий, и зал заорал от восторга, и половина народу хлынула к дверям и к окнам.

Салют.

Какой-то мудозвон привёз салют. Кто-то добрый, щедрый, в хорошем настроении, с полным багажником, купленным, судя по калибру, не в магазине игрушек, а у китайцев в Чайна-тауне, и этот кто-то запускал его прямо с песка в тридцати ярдах от бара!

Я видел через окно, как они это делают. Вкапывали трубу в песок, подсыпали, чиркали, отбегали. Пьяные. Труба стояла косо, и каждый следующий заряд уходил всё более косо, потому что отдача расшатывала песок, и никто этого не поправлял, потому что всем было весело.

Зелёная звезда ушла в океан. Красная — в небо. Третья — вдоль берега, низко, в сторону парковки, и толпа взвыла от счастья.