Книга Ловелас. Том 9, страница 37 – Илья Взоров

Третий, тот самый невысокий, посмотрел на двух своих, глянул на меня и побежал. Помчался на север, туда, откуда пришёл.

Я постоял, скорчившись. Тело горело всё целиком, от предплечья до скулы, и к этому добавилась мелкая дрожь в кистях. Потом я взял себя в руки, захромал к Мэрилин.

Она сидела на песке, подогнув под себя одну ногу, и была такого цвета, что я на секунду испугался сильнее, чем за всю драку.

— Я ногу подвернула, — прошептала она. — Кит, я… Боже. Боже, я так испугалась…

— Где болит?

— Я не могу встать!

— И не надо.

Я подхватил её под спину и под колени, поднял и пошёл. Весила она немного, но правая нога у меня не держала, и я шёл, перекладывая её на здоровую и покачиваясь, словно пьяный, и каждый пятый шаг приходилось останавливаться. Триста ярдов. Бар впереди горел оранжевым и гудел, и до него было недалеко, но это расстояние я буду помнить до старости.

Она обхватила меня за шею и молчала первые сто шагов.

— Как ты смог? — спросила она.

— Они убежали — соврал я

— Их было трое, я видела. — Она помолчала. — Кит, а если бы они…

— Не если бы. Молчи.

Но какая женщина в этот момент заткнется? Не бывает таких.

— Я упала, — сказала Мэрилин с отчаянием, и было ясно, что она про это будет думать ещё месяц. — Я бежала и упала. Я тебя оставила и упала в десяти шагах.

— Ты сделала ровно то, что я сказал. — Я переложил её повыше, потому что рука начинала уходить. — Если бы ты осталась, я бы думал про тебя, а не про них. И тогда бы мы оба сейчас лежали на песке.

Она притихла. Мы прошли ещё немного.

— Я тебя люблю, — сказала она мне в воротник.

— Это у тебя от шока.

— Нет.

— Мэрилин. У тебя адреналин в крови, как у лётчика после посадки. В таком состоянии люди женятся на стюардессах и покупают бары на Кубе.

— Нет, — повторила она. — Ты лучший, кого я встречала в своей жизни. Я это ещё в январе поняла, а сейчас просто сказала вслух, потому что меня трясёт и мне всё равно.

Я ничего не ответил. Отвечать на такое в тридцати ярдах от журналистов с фотоаппаратами — чистое самоубийство, а молчать было подло, и я выбрал подлость, потому что нога уже не держала.

Из темноты мы вышли прямо в свет факелов, и бар нас встретил.

Крик, свист, аплодисменты. Кто-то заорал «Миллер!», кто-то «Мэрилин», какая-то женщина у стойки завизжала от восторга. Четыреста человек увидели ровно то, что хотели увидеть: он ушёл с ней в темноту и вынес её на руках. Лучший сюжет вечера. Они свистели и хлопали, и я шёл сквозь это со ссаженными костяшками и кинозвездой на руках, и мы оба улыбались — так, как улыбаются на таможне.

Олсен возник сбоку, забрал у меня Мэрилин без вопросов и перенёс её на скамью у стены. Присел, взял стопу в ладонь.

— Подвернула?

— Да.

— Где? Тут? — Он повёл её ступню наружу, она охнула. — Внутрь завернулась. Связка. Тугая повязка и лёд, двадцать минут лёд, потом снять, через час опять. Эй! — Он поймал за плечо кого-то из барменов. — Лёд в полотенце и бинт из аптечки. Давай, бегом.

Гвидо дышал так, будто бежал от самого парапета.

— Босс! Мы весь бар обыскали, я уже людей послал на парковку! — И осёкся. Взял мою руку и развернул к свету. — Что случилось⁈

Костяшки на правой были сбиты в кровь, две из четырёх.

Я посмотрел на Мэрилин. Она посмотрела на меня и качнула головой. Все понятно. Полиция, протокол, три фамилии, фотографии в утренних газетах, «Монро и Миллер на ночном пляже», опознание, суд. Нам сейчас полиция была нужна примерно так же, как второй обыск. А еще расовый вопрос. Бил то я негров! И мэру даже рядом не нужны еще одни волнения в гетто.