Книга Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца, страница 71 – Марко Мальвальди

Леонардо снова рассеянно кивнул, продолжая осматриваться.

Монастырь Бедняков Иисуса, посвященный святому Иерониму, располагался у Порта Верчеллина, вдоль канала Навильо. Если бы кто-то сегодня захотел его найти, ему следовало бы свернуть на Корсо Маджента до пересечения с Виа Кардуччи (которая когда-то, собственно, и называлась Сан-Джероламо, улица Святого Иеронима), затем пройти по ней до квартала, что находится между Виа Меллерио и Виа Марради, после чего начать искать. От монастыря, однако, в наши дни не осталось и следа.

— Решение будет за кардиналом Асканио, то есть за братом Моро, – продолжил отец Диодат. – И если он решит не в нашу пользу, наш монастырь станет частью обувной мануфактуры, а нам останется церковь, но она слишком велика для тех немногих, что предпочтут ее Сан-Франческо-Гранде^[27].

— Сколько монахов насчитывает сейчас монастырь?

— Почти сорок. Не большой монастырь, но и не маленький. Но вернемся к вам, мессер Леонардо. Чем я обязан чести вашего визита?

Леонардо играл с розовым головным убором, который идеально сочетался с его одеянием цвета лосося и отчаянно не гармонировал с остальной трапезной.

— Я зашел, отец, чтобы извиниться: вчера вечером я умудрился оскорбить и вас, и брата Джоаккино. У меня не было намерения говорить еретические вещи. Надеюсь, вы понимаете это.

Отец Диодат пожал плечами.

— Вы не обязаны извиняться, Леонардо. Скорее, это я должен сожалеть. Дважды. Во-первых, потому что реакция брата Джоаккино была несоразмерной и весьма несдержанной. Во-вторых, потому что то, о чем вы говорили, меня очень интересует. Брат Джоаккино не способен отличить построения от провокации. Для него не существует оттенков. Все либо белое, либо черное, в отличие от вашей живописи. Меня всегда поражало, как вы выводите лица из десятка оттенков цвета.

Леонардо приподнял голову, слегка прикрыв глаза. Иногда было утомительно – постоянно получать комплименты, особенно если получаешь их вместо денег, – но нет ничего более лестного художнику, чем чувствовать себя оцененным именно за то, что, по мнению самого художника, и впрямь является его особенностью.

— Видите ли, отец, хороший художник должен изображать две вещи: человека и замысел его ума. Когда мы видим человека, мы не видим нос, рот, зубы. Мы видим намерение, доброе или злое, объект, на котором он сосредоточен, или покой, который он испытывает, созерцая собственное благополучие. Мы видим это в действиях, в движениях, которые совершает человек, заметны они или нет. Картина не движется: и все же я должен сделать так, чтобы тот, кто смотрит на нее, увидел это движение, эти намерения. – Леонардо улыбнулся. – Было бы большой ошибкой изображать все это четкими и однообразными линиями. Граница между одной вещью и другой, между лицом и стеной позади него меняет положение, если двигаюсь я или если движется одна из двух вещей, потому что этой границы не существует. Она находится лишь в моих глазах и в моем разуме.

— Вот, это и была та речь, которая меня очаровала, – сказал отец Диодат, помолчав немного. – Вы считаете, что сила человека заключена в языке, потому что он позволяет описывать вещи, которых не существует.

— Все языки черпают свою силу из этого. Представьте, сколько усилий мне пришлось бы приложить, чтобы создать сцену, достойно представляющую брак в Кане^[28]. – Леонардо показал на фреску рядом с ним, поскольку на ней была изображена именно эта тема. – Мне пришлось бы взять десятки гостей, стол, еду и, наконец, суметь превратить воду в вино. Слишком много для меня, и сомневаюсь, что даже Браманте справился бы. Но если мы возьмем кисть, немного взбитого яйца, немного ваших превосходных красок, и вот мы попадаем сюда. – Леонардо показал на расписанные Зенале стены. – Мы закончили. Это не мелочь, не правда ли?