Книга Лучше не верить, страница 44 – Виктория Шмелева

Когда Худякин заканчивал работу и отпускал модель, она отказывалась отобедать с хозяином дома и спешила домой, а потом подолгу гуляла в лесу, стараясь унять бьющееся сердце и хоть ненадолго отвлечься. Но Гордей словно преследовал ее, не давая думать ни о чем другом, и Глафира с тоской представляла, на что станут похожи ее обычные дни, когда сеансы позирования закончатся.

И вот Федот Макарович прислал записку с приглашением на заключительную встречу. Полночи Глафира утирала слезы, а с утра проснулась в прескверном настроении и с красными глазами. Даже папенька, который обыкновенно был поглощен либо собственными мыслями, либо страницами «Уездных ведомостей», с беспокойством поинтересовался, здорова ли она. Пришлось сослаться на головную боль – верную подругу, на которую можно списать, пожалуй, любую странность в дамском поведении. Батюшка хоть и приглядывался к дочери, но объяснением удовлетворился и допытываться не стал.

Глафира Ступникова

1840 год

В этот раз сеанс начали раньше обычного. Федот Макарович, видно, торопился все закончить к пробуждению старого графа. Сонная Устинья с недовольным видом помогла Глафире переодеться, что-то буркнула и удалилась, не дав модели задать ни одного вопроса. Впрочем, Глафира и сама не была настроена беседовать. Ведь ясно, что Гордей более не желает с ней знаться. Наверняка она повела себя как-то неподобающе или не произвела на него впечатления. Одолеваемая сомнениями, Глафира постоянно вертелась, поглядывала в сад, за что Худякин не преминул сделать ей замечание.

Глафира постаралась сосредоточиться на позировании, но после бессонной ночи на нее сразу же накатила дрема, украшение на шее сделалось пудовым и так и клонило к земле. Мысли начали путаться, и один раз Федоту Макаровичу пришлось натурально будить свою модель. После чего художник кликнул Устинью, велел сварить кофе и заставил Глафиру выпить большую чашку, закусив половинкой плитки шоколада. Так что в последний час работы Глафира, если бы не новые приступы тоски, чувствовала себя почти хорошо. Она твердо решила больше не ломать голову, как ей жить дальше, и положилась на провидение. В конце концов, что ни делается, все к лучшему. А если кому-то общества Глафиры не надобно, то она навязываться не привыкла.

Наконец Худякин положил кисть и отошел от картины. Он наклонял голову то вправо, то влево, пытался заглянуть куда-то под холст, чесал в затылке, приглаживал вихры, беседуя сам с собою, словно забыв, что в комнате не один.

— Хм, оно, конечно, здесь натурально стоило бы… Впрочем, ежели сменить ракурс, то и авантажно вполне. А все-таки надо было добавить…

— Ну что, братец, готова ли твоя нимфа? – насмешливо спросил, зайдя в комнату, румяный Касьян Петрович.

Он распространял вокруг себя мощное облако одеколону и крепкого нюхательного табака. Волосы старого графа намокли после умывания, на домашней блузе и летних брюках темнели какие-то пятна. Он чихнул, обтер нос большим платком и тут только заметил Глафиру.

— О, Глафира Андреевна, рад, очень рад! – Приложившись к ручке, чего раньше никогда не случалось, старый граф направился к Худякину и по-учительски строго взглянул на холст. – Так, что тут у нас? Закончил ли ты?

Федот Макарович произнес нечто неразборчивое и сделал движение, будто пытаясь отодвинуть графа от картины.