Книга Лучше не верить, страница 39 – Виктория Шмелева

— Нет, это я виновата, как есть виновата. Знала ведь, что у барина нашего сердце доброе, что он спасать первым кинется. Так завсегда было, все в усадьбе про то ведают. Слыхали ль вы, барышня, про нашего Гордея Касьяновича и княжну Изабеллу?

— Н-нет, не слыхала, – при упоминании соперницы Глафира ощутила новый укол стилетом, посильнее предыдущих. – А что?

— А-а, так вот доподлинно говорю вам, что барин наш молодой, когда еще был тринадцати лет от роду, Изабеллу Георгиевну спас: из-под копыт кобылы бешеной вытащил, иначе она малышку-то и затоптала бы. Изабелла наша тогда совсем кроха была. Пять лет ей тогда только исполнилось.

— Как же она возле лошади оказалась? – оторопело спросила Глафира, стараясь осознать услышанное.

— Так няньки-мамки недоглядели. Забрела кроха на конюшню. Она глазастая была завсегда, любопытная, а Гордей там вертелся. Скакунов кровных шибко любил с малых лет. Ну а рядом кобылу объезживали. Она сбесилась, на дыбы взвилась и… – Устинья махнула рукой. – Вспоминать боязно, аж трясет. Но наш барин, не глядите, что мальчишка был, молокосос, кобыле под задранные копыта прыгнул, княжну подхватил и в сторону сиганул. Уж как сам не погиб, господи прости, не ведаю. Но с тех пор они с Изабеллой Георгиевной оченно близки. Прямо братик с сестричкой, как есть братик с сестричкой.

Во время сеанса все мысли Глафиры были о занемогшем Гордее и его самоотверженном подвиге. Картины мелькали перед глазами, и все сплошь героические, только на месте княжны Шабуровой Глафира почему-то видела себя, раз за разом переживала чудесное спасение и наслаждалась крепкими объятиями неустрашимого Гордея Белянова.

Она даже не заметила, как пролетело время. Федот Макарович, как ни странно, остался доволен: модель не ерзала, вопросов не задавала, работе не мешала. А что лицо имела отсутствующее, так это образу нимфы исключительно на пользу. Ох уж эти люди искусства! Знай, елозит кисточкой по палитре да перед холстом прыгает. Никакого сочувствия к бедственному состоянию молодого графа!

— Благодарю вас, милейшая Глафира Андреевна, – Худякин поклонился и слегка коснулся губами ее запястья. – Сегодня я, пожалуй, удовлетворен. Но нам потребуется еще сеанс. Вернее было бы сказать, сеансы. Пока затрудняюсь определить сколько.

Глафира, которую еще третьего дня такое сообщение расстроило бы, сегодня, напротив, обрадовалась: это значит, что она сможет бывать в Беляново и есть шанс, что Касьян Петрович разрешит ей навестить Гордея? Разумеется, приличия не допускают, чтобы незамужняя девица ухаживала за мужчиной, уложенным болезнью в постель, но хотя бы заглянуть к нему ненадолго, чтобы справиться о здоровье, сие ведь позволительно?

— Я благодарен вам за участие, Глафира Андреевна, добрая вы душа, – ответствовал на Глафирину просьбу Касьян Петрович. – Но сейчас сыну моему, увы, стало хуже: он в беспамятстве. Мы ежечасно молимся о его здоровье и уповаем на милость Господа. Как только Гордею станет лучше, вы, разумеется, сможете его навестить.

За обедом, на который снова пригласили Глафиру, царила непривычная тишина. Все угнетенно молчали, даже Федот Макарович не заводил бесед и не развлекал публику рассуждениями на отвлеченные темы, коих был большой любитель. Глафире кусок в горло не лез, и она поспешила откланяться, как только позволили приличия.