Книга Лучше не верить, страница 33 – Виктория Шмелева

— Добрый день! Сердечно прошу меня простить! Дела не терпят отлагательств.

В комнату вошел Гордей. Одет он был по-простому, в такую же рубаху, как у старого графа, и домашние брюки, и оттого показался Глафире особенно милым. Молодой граф задержался на пороге, сделал общий поклон и занял место по правую руку от Касьяна Петровича. Потом он осмотрел сидящих за столом, чуть задержавшись удивленным взглядом на Глафире, и негромко пожелал всем bon appétit^[19].

Старик Белянов одобрительно похлопал отпрыска по плечу:

— Поешь, поешь, сынок, подкрепи силы! С делами успеется. Андрей Михайлович тебе завтра подсобит.

— Сами разберемся, вестимо, – строптиво дернул плечом Гордей. – Когда это Беляновы помощи просили?

Глафира исподволь наблюдала за молодым графом и любовалась его плавными жестами, длинными пальцами, которые так ловко управляются с приборами, очаровательной привычкой отбрасывать со лба непослушную прядь. Белянов-младший, заметив, что бокал Арины опустел, налил ей воды, и лицо вдовицы порозовело. Потом Гордей выбрал и положил отцу на тарелку кусок пожирнее и сердечно улыбнулся Трифону, подававшему десерт. Как же Глафира раньше не замечала, что Гордей столь внимателен и заботлив?!

А она уже который день злится на него за непристойный подарок. Непристойный ли? Глафиру оглушила простая мысль, ведь новое платье было всего лишь жестом заботы, невинным желанием порадовать. А она-то, неблагодарная, притащила коробку обратно, сунула ее горничной, не ответила на записку и дуется невесть на что уже который день! Даже слезы выступили, и пришлось промокнуть глаза салфеткой, а Гордей (ничто не ускользнет от его внимания!) недоуменно приподнял бровь.

Глафира, невесть почему, внезапно представила, что они с Гордеем муж и жена, что живет она здесь уже давно и каждый день обедает вместе со всеми, что эти люди – ее семья, и сама смутилась от своих фантазий. Но внутри стало так тепло, будто матушка обняла и приголубила.

Забыв о десерте, Глафира замечталась и не сразу заметила, что в столовую протиснулась Устинья. На ее простом загорелом лице читалась тревога. Она застыла, переминаясь с ноги на ногу и делая хозяину какие-то непонятные знаки.

— Ну что там еще, Устя? – ласково окликнул ее разомлевший после обеда граф. – Подойди и скажи толком!

— Батюшка барин, – приблизившись, громко зашептала горничная, – там, в саду, то есть на пруду… Беда у нас, барин!

— Да что такое? – прикрикнул Касьян Петрович, вмиг растеряв все свое благодушие. – Не шепчи ты, объясни сей же час, в чем дело!

— Касторка-зверь на бонну напал, а сам в пруд свалился, тонет, вот-вот Богу душу отдаст, – монотонно начала перечислять Устинья, вперившись глазами в стену над головой графа.

— Что? Как же это? – Арина ахнула и вскочила, собираясь бежать, но тут же осела обратно на стул. – А Лиза? Где моя дочь? Что с ней?

— Барышня Лизонька рыдают-с, по берегу мечутся, достать его не могут. Бонна визжит, кровища хлещет. Утка улетела. Трагедия-с! – подытожила горничная, стекленея взглядом.

— Какая еще, к чертям, утка? Ничего не понимаю! – краснея лицом, рявкнул граф. – А мужики где? Никодим? Почему не достали пса? Али обратно бражкой налились?

— Мужики, вона, все в поле, – махнула пухлой рукой Устинья. – А Никодим в город уехал. С Андрей Михайлычем, за провиантом. Прохорыч да Васятка остались, но те подходить боятся, как есть боятся.