Книга Метафора, страница 46 – Константин Образцов

Высшее образование скользнуло по ней, как вода по вощеной бумаге. Однажды она сказала, что собирается получить второе высшее и поступать на философский факультет, чтобы изучать идеализм. Это было бы очень смешно, если было бы правдой, но идея исчезла так же, как появилась.

Она называла себя панком, рокером, с восторгом фотографировалась в футболке, на которой слово «андеграунд» было написано с ошибкой, при этом регулярно проходила процедуры сразу у трех косметологов и переживала, что о ней скажет мама, что подумает бабушка или что напишут подписчики в комментариях.

«Мне кажется, я — это я в страдании!» — говорила Эстер о себе и страдала со вкусом. Это было существенной частью контента, предлагаемой сотням тысяч подписчиков в террористической социальной сети или в уютном чате канала одного из мессенджеров — я тоже как-то на него подписался, но почти сразу вышел, настолько явно там пахло влажными салфетками и мужской раздевалкой.

Ее болезни были исключительно экзотическими: ковидом, по ее словам, она переболела целых три раза — разумеется, один или даже два — это слишком обыденно, а сосуды в ногах вибрировали от излучения, которое использовали для борьбы с беспилотниками. Эстер лечила у индийских целителей искривление пятки, которое, по их заверениям, приводит к деформации всего скелета, а передовые адепты европейской науки спасали ее от неправильного положения челюсти, грозившего неминуемой смертью во сне от остановки дыхания. Любой вирус, поразивший ее, немедленно оказывался экзотическим и мутировавшим исключительно для того, чтобы поразить особенно сильно. Она снимала, как ей делают уколы, кричала хорошо поставленным голосом и выкладывала это на всеобщее обозрение, а каждое интервью на светских мероприятиях или с красной дорожки начиналось непременно с того, какие муки ей пришлось претерпеть, чтобы тут оказаться.

Моя эксклюзивная версия леди Лигейи, которую я заслужил.

Эстер пела мне песни, танцевала японские танцы, рассуждала о кармической связи, называла меня своим хозяином, а себя лисицей, которую я приручил, моим персональным суккубом и при этом томно рассказывала в интервью и в постах социальных сетей о своей счастливой семейной жизни и любви к мужу. Как всякий человек, который постоянно и много врет, она очень обижалась, если ей не верили, особенно когда случалось сказать правду.

Про темперамент Эстер не соврала: его прорвавшаяся сила поразила ее саму, и она ошеломленно рассматривала насквозь мокрые простыни и завитки своих длинных темных волос на потемневшей от влаги ткани, а потом гуглила сквирт.

«Этюды ночные в разбросанных волосах…»

Эти волосы я собрал потом и сохранил в конверте вместе с мелкими камушками — они попали в ее кроссовки и прилипли к босым ногам, я нашел их в постели — и крошечной конфеткой, похожей на отполированное морем синеватое стеклышко, которую ты держала во рту, когда… но неважно. Я хотел выбросить это все или сжечь, но вспомнил Свифта, а потому надписал на конверте: «Просто волосы женщины», запечатал и убрал в стол, чтобы кто-то нашел его после моей смерти.

«Во мне зла, как в персонаже Гофмана!» — восклицала она и тут же говорила, что хочет написать сказку, в которой смешные зверушки едут на поезде, и среди них будут жук-друг, гусики-баптисты и бегемот с влюбленной в него птичкой.