Книга Метафора, страница 161 – Константин Образцов

Отзвук выстрела с улицы прозвучал гулким эхом. Облецкий, яростно чертыхаясь, выхватил второй пистолет и побежал туда, где слышался грохот высаженных окон. Слева метнулась тень; удар кулака сбил с головы треуголку, в кисть руки с пистолетом кто-то вцепился железной хваткой. В лицо ударило горячее дыхание, воняющее чесноком и гнилыми зубами. Капитан отшатнулся, уперся спиной в стену и ухватил нападающего за одежду. Тот пыхтел, стараясь вырвать из руки пистолет. Некоторое время они, тяжело дыша, молча боролись в темноте. Облецкий потянул противника на себя, подсек под ногу и повалил; тот разжал руки, и в следующий миг капитан с размаху врезал ему увесистой рукоятью пистоля по голове. Снаружи еще раз громыхнул выстрел.

Пуля фузеи развернула окаянного спиной и сбила его с высоты; очнувшийся от секундного замешательства Промыслов выпалил из пистолета — пуля пробила на спине саван, и призрак тяжело рухнул в грязь. Второй повернулся и, сделав гигантский прыжок, стал удаляться. Бата шагнул вперед и взмахнул рукой. Веревочная петля аркана просвистела и затянулась на улепетывающем привидении; Бата потянул, наматывая аркан на руку, и окаянный грохнулся в лужу, отчаянно извиваясь. Все побежали вперед. Призрачный саван намок и перемазался грязью, под ним в отчаянных попытках подняться сучили ноги в здоровенных сапогах с толстыми пружинами. Караульный наставил алебарду; Промыслов нагнулся и сорвал фосфоресцирующую страшную маску, под которой обнаружилась искаженная страхом и злобой бородатая физиономия с выпученными глазами. На мостовую со звоном упал и покатился какой-то предмет.

Из дверей особняка показался Облецкий; он с натугой волок за шиворот сутулого мужика в толстом армяке; тот мотал головой, из которой сквозь спутанные сальные космы сочилась кровь, и что-то мычал. Через пару минут оба злодея лежали рядом, связанные по рукам и ногам: один почти без памяти, другой свирепо рычал и лязгал зубами.

— Саваны себе из парусины сварганили, а пружины с карет сняли. — Облецкий нагнулся и что-то поднял из лужи. — Смотри-ка, и гуделка медная, страх наводить! Ловко придумано: с обычным вором, пожалуй, и драться станут, а с нечистой силой разве можно! Краски такой светящейся, которой они личины вымазали, я доселе не видел, но ничего, в Розыскной экспедиции разберутся.

Укутанный порванным саваном разбойник вдруг забился еще сильнее, глаза безумно вытаращились, между клацающих зубов запузырилась пена, все тело сотрясали конвульсии, и оно извивалось причудливым и жутким образом, словно плененный злодей пытался лежа вытанцовывать коленца какой-то причудливой пляски.

— Бесноватый, — выдохнул караульный и перекрестился.

Окаянный зарычал, глаза его закатились, пена на губах окрасилась красным — и вдруг тело вытянулось, одеревенело и замерло. Дождевая вода лилась по сведенному в пароксизме лицу.

— Преставился, — констатировал капитан. — Шура, мы с Бата сейчас в штаб-квартиру, а ты организуй тут, чтобы мертвецов прибрали, как полагается, а того, что я оглушил, сопроводите в управу. От меня распорядись ландмилицейского, который сбежал и фузею бросил, разжаловать без содержания. Прочим двум пусть выпишут по пятаку серебром и по чарке казенного вина.

Ливень шумел поминальной молитвой. Кровавые пятна на саване лежащего ничком застреленного «окаянного» расплылись, как лужи. Холодные струи смыли кровавую пену с губ его сотоварища.