Книга Калинов мост, страница 47 – Екатерина Пронина, Александр Пронин

Чужое сильное сердце ровно билось в груди.

Несмотря на повторяющиеся кошмары, восстановление шло хорошо. Скоро Инге разрешили смотреть телевизор и гулять в больничном дворе. Доктор сказал, что сны – это всего лишь психологическая травма после операции и что со временем они уйдут. Он ошибся.

— Это не провидение в прямом смысле слова, потому что не всегда картины, которые являются мне, происходили на самом деле, – попыталась объяснить Инга. – Это просто сны, которые видел когда-то другой человек. Иногда грезы. Иногда кошмары. И мне нужно быть осторожной, чтобы чужая личность не поглотила мою собственную. В лабиринте иллюзий легко заблудиться.

Обычно после этих слов на Ингу начинали сыпаться вопросы о том, как работает ее дар. Но Филипп всего лишь сказал:

— Девушка, которая никогда не видит собственных снов… Это печально.

— Ничего. Я привыкла. – Инга опустила стекло, чтобы свежий ветер обдувал ей лицо.

Донорское сердце прижилось как родное. Врачи говорили, что это невозможно: чудо, фантастика, невероятное везение. Через год Инга была полностью здорова и ничем не отличалась от ровесников. Она могла, как все, заниматься спортом и ходить на дискотеки, путешествовать и влюбляться. Заплатить за это пришлось снами. Теперь только чужое прошлое являлось к ней ночами.

Не такая уж высокая цена. Инга решила, что, несмотря на мелкие трудности, будет жить счастливо.

— Чтобы увидеть чужой сон, мне нужно настроиться на человека, узнать его получше. И я должна лечь на его месте. В том же доме, а лучше в той же постели, иначе ничего не получится.

— Кровать, конечно, не сохранилась, – посетовал Филипп. – Но я постараюсь воссоздать для тебя обстановку по фотографиям.

На тебе! Вот и перешли на ты.

Дорогая иномарка скользила по разбитым дорогам плавно, как крейсер по морской глади. Не то что внедорожник Егора, который подскакивал на каждом ухабе и скреб боками о деревенские плетни. А может, Филипп просто гораздо лучше водил.

— Кстати, о фотографиях! У меня есть альбом Софьи Зарецкой, – сказал Филипп. – Но он требует бережного обращения. Семейная реликвия, в конце концов.

— Я умею быть аккуратной, – успокоила его Инга.

Оставив за спиной сонные Дачи и черные распаханные поля, они въехали в Зарецк и оказались на рынке. Было слишком рано: смуглые торговки с хриплыми нерусскими голосами еще только ставили палатки, азартно переругиваясь друг с другом. Вечные бабушки с ведерками ягод и стаканами семечек уже сидели на своих местах. Круглолицые, толстые, в одинаковых платочках, они напоминали семейство боровичков. На обочине, подставив солнцу пыльные бока, дрыхли собаки.

Филипп, не заглушая двигатель, припарковал машину у единственного на весь Зарецк придорожного отеля и велел ждать внутри. Инга сквозь опущенные ресницы смотрела, как вереница облаков тянется по небу – такому ослепительно синему, что резало глаза. Этот город, с его добрыми псами и босоногими мальчишками, казался милым и славным. Русская провинция с открытки художника.

Вскоре Филипп вернулся с тяжелой книжицей, обтянутой кожей.

— Ну, теперь в кафе? – спросил он, улыбнувшись. – Сто лет не приходилось приглашать куда-то красивую женщину.

— Это я-то красивая? – усмехнулась Инга. – Не надо мне врать. В отличие от Егора, я-то в зеркала смотрюсь.