Книга 12 вкусов «Оливье». Литературный сборник, страница 12 – Элеонора Гранде, Татьяна Герасимова, Александр Пронин, и др.

— Руки-крюки у тебя, Алина Александровна, — выругала она себя, доставая фрукты из-под сидения, и тут… Бам! Голова обо что-то ударилась. — Да, день прожит не зря, — печально вздохнула Лина, потирая ушибленное место.

Подошла к дому, отворила незапертую дверь. Сколько раз она с ним ругалась по этому поводу? «Учи, учи, одни двойки», — с этой мыслью она вошла, прислушалась к царившей тишине. «Спит», — подумала она. Разулась, разделась и прошла в комнату посмотреть, как там Дым.

— Привет, Дым. Как ты тут, маленький? Не обижает тебя Максимус?

Лина гладила попугая, от удовольствия он весь нахохлился. Услышав имя друга, попугай заворковал:

— Заболел, заболел Максимус.

— Ты мой заботливый, — улыбнулась молодая женщина. — Ничего, родной, вылечим мы нашего Максимилиана Вениаминовича. Быстренько вернём его в мир бренный. А то видишь, чё удумал? Ведьму он, видите ли, увидел. Мы-то с тобой знаем, что нет их! Есть женщины, ведающие тайны природы. Правда, Дымок?

Дым взобрался на подставленную руку и, раскачиваясь взад-вперёд, проговорил:

— Нет их. Нет их.

Лина отнесла птицу к клетке и посадила на жёрдочку, заодно проверила кормушку с поилкой.

— Ты, небось, голодный, Дым? Гляжу, кормушка-то у тебя пустая. Этот гадстер^[5] даже не соизволил покормить тебя сегодня?

— Заболел. Заболел, — как-то грустно и тревожно пропел попугай.

Что-то внутри у женщины защемило от такой заботы и преданности питомца.

«Вот надо же, птица, обычный попугай, хоть и говорящий. Должен быть дурак-дураком, ан нет, понимает, что другу плохо, переживает. Надо же такое?» — с этими мыслями она пошла к спальне, где спал Макс.

— Просыпайся, соня! — улыбаясь, она гладила друга по руке. — Просыпайся, «спящая красавица», заколдованная ведьмой, не то твой Дым с голоду умрёт, а ты на ведьму всё свалишь.

Макс открыл глаза и удивлённо спросил:

— Я что, забыл его покормить? А который час? Ты давно приехала? — Он сел в кровати. Мысли путались, никак не хотели собраться и выстроиться. Он потёр виски, потом лицо. — Чувствую себя древним и разбитым.

— Да какой ты древний? Песок же из тебя не сыпется.

Она поднялась и щёлкнула выключателем. Мягкое свечение залило комнату, раздвинув полумрак в углы.

— Мм, — промычал Макс, зажмурив глаза. — Так хорошо было без него.

— Нечего сидеть в темноте, а то всякие глупые мысли в голову полезут. — Она протянула ему халат. — Отвечая на твои вопросы: да, ты забыл покормить птицу, уже восьмой час, и нет, я приехала минут пять назад. Удовлетворён?

Она стояла, скрестив руки на груди и склонив голову к левому плечу, в глазах её бегали бесята, а может, это просто свет в них играл?

— Угу. Бутеры сделаешь? Я пока лицо ополосну.

— Сделаю, сделаю. Коньяк доставать? — уже из кухни крикнула она.

— Пить вредно! Пить вредно! — донеслось из клетки в комнате.

— Ради такого случая, чуть-чуть не повредит, — сказала Лина, подходя к бару, открыла дверку. — Какой берём?

— Курвуазье, конечно, — на ухо сказал Макс.

От неожиданности она вздрогнула.

— Фу ты, ну ты, испугал.

Это развеселило попугая:

— Алинка-трусишка. Испугалась. Испугалась.

Макс улыбнулся. Лина, взяв в одну руку бутылку, в другую рюмки, подошла к клетке.

— Попрошу без насмешек, а то так голодный спать и пойдёшь, — и задрав кверху нос, проплыла на кухню.