Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 52 – Есения Серафим

— Барон Остерман привык менять мнение, когда аргументы сильнее упрямства. А ваше внимание к моим шагам, граф, становится утомительным. Позвольте пройти.

Лёвенвольде едва приподнял бровь — не от удивления, а от удовольствия. Ему нравилось, когда добыча не падала сразу, а показывала зубы. Пауза повисла между ними, тонкая, как лезвие, и в этой тишине слышно было, как где‑то в переходах хлопает незакрытая створка окна.

— А вы остры на язык, княжна, — чуть наклонившись вперёд, но не нарушая формальной границы, протянул он, и в этом движении было что‑то от кошки, которая ещё не прыгает, но уже переносит вес на передние лапы. — Читал ваши намётки на французском. Безупречно. Лихоманка открыла новые таланты?

— Лихоманка выжгла покорность, граф, — так же ровно парировала Рита, не отводя взгляда. И всё же в груди что‑то ёкнуло — не от страха, а от злости: он читал её бумаги. Он позволил себе это. — На этом и закончим.

Граф медленно отступил, освобождая дорогу, и склонил голову — не в поклоне, а так, будто фиксировал этот момент: раунд окончен, но партия продолжается. Рита прошла мимо твёрдым шагом, не опуская глаз, и только когда его тень осталась позади, позволила себе на секунду сжать виски — будто хотела выдавить из головы этот голос, этот взгляд, эту игру.

Рита сорвала с руки шёлковую перчатку и швырнула её на столик — так резко, что серебряный прибор для чернил жалобно звякнул.

Акулина у печи вздрогнула и застыла у стены, испуганной тенью прижимая к себе лукошко с углями. Рита не замечала её. Она мерила комнату быстрыми шагами, а потом резко остановилась у окна, вцепившись пальцами в холодный подоконник.

— Ну каков подлец, а? — выдохнула она сквозь зубы.

Вечерние сумерки уже сгущались над Невой, и в этой полутьме кабинет казался ловушкой. Программа обучения запущена, ставки росли — а легального прикрытия всё не было.

* * *

Разгар урока прервался грубо и совершенно бесцеремонно.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась от сильного удара. В нос ударил едкий запах сырой конюшни, дегтярного сала и дорогого табака. В комнату влетел рослый гвардеец — мундир расстёгнут, золотые позументы поблёскивают в полумраке. В его развязной походке и капризном изгибе рта читалась абсолютная уверенность в своей безнаказанности.

Рядом с ним мгновенно преобразился Пётр. Вся подростковая усталость слетела с него, как ненужная одежда. Мальчик с восторженным криком отшвырнул оловянного всадника прямо на чертёж фортеции Вобана и подпрыгнул на стуле.

— Ваня! Ты приехал! — закричал он, забыв и про уроки, и про наставницу. — Барон, всё, на сегодня кончено! Мы на охоту уезжаем!

Остерман сухо кашлянул, медленно разглаживая обшлаг кафтана.

— Князь Иван Алексеевич, — в его голосе прозвучал вестфальский холод. — Час латыни ещё не окончен. Подобное вторжение нарушает академический уклад Коллегии.

Но влетевший детина даже не взглянул на барона. Размашистым шагом он подошёл к столу, заставив Риту невольно отступить на полшага. Сердце в груди забилось злыми толчками.

По радостному крику Петра она мгновенно поняла, кто перед ней. Иван Долгоруков. Тот самый фаворит, который методично, изо дня в день ломал психику одиннадцатилетнего мальчика, приучая его к гвардейским забавам и наплевав на будущее империи.