Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 41 – Есения Серафим

— Волосы… просто собери, Акулина, — тихо приказала она. — Не надо жемчуга. Переплети косу круглой короной.

Рита скользнула за дубовую дверь покоев. В узком коридоре фрейлинского крыла шуршание её юбок звучало почти вызывающе. Мимо гвардейских часовых при фузеях она прошла, упрямо держа подбородок высоко. Лакеи в расшитых ливреях испуганно расступались, и она спиной чувствовала их липкие, жадные взгляды — как паутину, липнущую к коже.

«Итак, первый раунд у Екатерины я вчера выиграла. Меншиков меня прикрыл. Но отказываться в этих стенах — смерть»

Здесь нельзя было начинать со шпионажа. В её стратегии сейчас главное примирение с Екатериной. Нужно стать для неё близкой, нужной, несмотря на старую женскую ненависть, которая всё ещё жила в глазах императрицы.

Маргарита вошла в покои Натальи. Огромная зала была наполнена лёгким хаосом: на резных столиках в беспорядке лежали куски цветного шёлка, кружева и позументные ленты, как следы чьей-то торопливой, живой игры. Но сильнее всего Риту поразила картина у окна.

На широком диване сидели двое. Великая княжна Наталья Алексеевна — старшая сестра цесаревича Петра — казалась хрупкой двенадцатилетней девочкой со строгими, почти взрослыми чертами лица. Её пальцы нервно перебирали край холщовой салфетки, будто пытались найти в ней опору. Рядом с ней, громко и заливисто хохоча, сидела её тётка — шестнадцатилетняя цесаревна Елизавета Петровна, будущая императрица. В этом смехе было столько света, что он почти резал глаза на фоне всей дворцовой тяжести.

Рита на секунду замерла. Её взгляд следователя не отрывался от Елизаветы. Дочь Петра Великого была ослепительно, пугающе цветуща — той самой броской красотой, что подчиняла мужчин. Из-под нарядного венца выбивались густые рыжевато‑золотые кудри, а в карих глазах горел опасный, живой и невероятно честолюбивый огонёк.

В учебниках Елизавету рисовали ленивой красавицей, бредившей балами. Но Рита своим профессиональным чутьём мгновенно разглядела за легкомысленным фасадом мощнейший политический актив.

«Господи, да она же идеальное знамя для будущего. В её жилах — кровь Петра, гвардия её обожает. Если я возьму её доверие сейчас, пока она ещё не у власти… Это мой шанс уцелеть в грядущей клоаке»

Рита сделала шаг вперёд и склонилась в выверенном реверансе, пряча руки в перчатках в складках платья.

Смех Елизаветы оборвался на полуслове — резко, как перерезанная струна. Её карие глаза мгновенно утратили беззаботность. Рита ещё не успела распрямиться после затяжного, импровизированного реверанса, как воздух в зале сгустился, стал тяжёлым, колючим. Никакого радушия здесь не предвиделось.

Елизавета Петровна медленно отложила шёлковую ленту. Её губы скривились в холодном, высокомерном сарказме.

— Погляди‑ка, Наташенька, какая гостья к нам пожаловала без доклада, — лениво протянула цесаревна, и в её голосе, звонком и неожиданно жёстком, зазвенел чистый яд. — Сама молдавская роза со смертного одра поднялась. Мы‑то думали, ты на Миллионной последние рубины оплакиваешь, а ты уже сукно парадное оправила. Неужто матушка‑государыня так щедро тебя одарила, что ты к нам фрейлинские порядки устанавливать пришла? Рановато нос задираешь, Кантемир. При дворе батюшки ты, может, и крутила ассамблеями, да только ныне времена иные.