Книга Та, кого я потерял, страница 14 – Лу Берри

На качелях, под старой раскидистой яблоней, сидел Паша.

Эти качели он когда-то собирал сам — летними вечерами, с закатанными рукавами, чертыхаясь на неподатливые болты, а я приносила ему холодный чай и смеялась над его усердием. Помню, как оба сына крутились рядом, наперебой предлагая свою помощь — Саша важно держал коробку с шурупами, а Коля деловито подавал отцу инструменты, каждый раз уточняя, зачем нужен именно этот, и явно наслаждаясь ролью незаменимого помощника.

На один короткий, предательский миг меня словно отбросило в прошлое — в те годы, когда я ещё верила, что мы все — навсегда.

Заметив меня, Паша поднялся на ноги.

— Тут краска облупилась, — произнёс он негромко, касаясь рукой металлического каркаса качелей, будто это было самым важным, что стоило сказать в данный момент. — Но это можно исправить.

Я растерянно моргнула.

Всё происходящее казалось абсурдом — диким, невозможным, будто вырванным из какой-то другой, чужой жизни.

— Что ты тут делаешь? — спросила я коротко и сухо, стараясь удержать голос в тех же ледяных рамках, в которых держала собственную душу последние два года, когда речь заходила о бывшем муже.

— Пришёл с тобой поговорить, — ответил он просто.

Я усмехнулась.

— Надо же, — проговорила едко, чувствуя, как внутри поднимается волна давно, казалось бы, погребённой обиды. — Через два года молчания у тебя вдруг нашёлся повод для разговора? Долго же ты созревал.

Он сделал шаг ко мне — медленно, осторожно, будто боялся, что я развернусь и уйду. И в его глазах в этот миг промелькнуло нечто, отчаянно похожее на тоску. На то самое чувство, с которым обычно смотрят на человека, по которому по-настоящему скучали.

— Повод весьма серьёзный, — произнёс он, выдержав небольшую паузу, в течение которой не отводил от меня глаз, словно желая проникнуть в мою голову, мои мысли прежде, чем продолжить.

Я вопросительно выгнула бровь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отбивая тревожный, сбивчивый ритм.

— Я хочу начать всё сначала, Веснушка, — сказал наконец.

И эти пять слов тучей повисли в жарком августовском воздухе.

Смех вырвался из меня сам — короткий, резкий, ледяной. Не истерика, не отчаяние — чистое, выстраданное презрение.

Практически единственное чувство, которое у меня осталось к этому человеку.

А может, мне просто хотелось так думать.

Я смеялась, глядя прямо на него, не отводя взгляда — смеялась ему прямо в лицо, смеялась так, как смеются над человеком, который совершенно не понимает, насколько смешон и жалок в своей самонадеянности. Как будто он всерьёз полагал, что можно явиться спустя два года молчания, спустя два года чужой, отдельной от меня жизни, и одной фразой стереть всё, что случилось.

— Начать сначала, — повторила я сквозь смех, и в голосе моём звучало столько сарказма, что даже воздух вокруг, казалось, наэлектризовался. — Ты это серьёзно?

Он смотрел на меня, не мигая. Стоически принимая мою реакцию, терпя откровенную издевку.

— Я — серьёзно, — повторил спокойно.

— Ооо, — протянула я в ответ. — Так мне, наверно, теперь полагается в обморок от счастья упасть? Прости, не осознала торжественность момента.

Паша молчал. Я видела, как его лицо начало стремительно темнеть, застывать, превращаясь в безжизненную маску. Он не пытался возражать, не пытался больше ничего добавить, просто словно бы ждал, когда моё презрение выплеснется на него до конца и иссякнет.