Книга Отец-одиночка, страница 70 – Янка Рам

— Давай останемся?.. - низко и хрипло прошу я, едва контролируя голос. - Не хочу никуда.

Расслабляясь, словно становится мягче. Разворачиваю её.

С сомнением смотрит мне в глаза.

— Ну хочешь, я выкуплю у тебя этот вечер? - предлагаю.

Отрицательно качает головой.

— Я его тебе дарю...

Не давая договорить, ловлю на мгновение её губы.

— Чем будем заниматься? - уточняет она.

Сексом, конечно... Но на самом деле, именно сегодня...

— Мне все равно.

Поднимая на руки, сажусь в наше кресло. Усаживаю её к себе на колени. Откидываюсь, закрывая глаза.

— Мурлыкай что-нибудь... генерируй уют, эстетику и кайф.

Вжимается губами мне в ухо.

— "Потому что, как прочее сладкое, вызываешь ты привыкание"...

Прикусываю губу от мурашек и её бархатного тембра. Сладкое, да… удушье.

Рисую пальцами по её плечам.

— Ещё...

— Почему мы грустим? - лаская меня кончиками пальцев под пупком, спрашивает Платон. - Ты хотела на этот день рождения?

Спрашивает, не сказать что заботливо. Скорее со скрипом. Но руки у него ласковые...

Совсем не поэтому "мы грустим", не из за дня рождения. А потому что он становится частью моей жизни. Частью моей души. Важным. Нужным. И мне страшно...

Смотрю на экран телефона. Канарейкин...

Руки на моем теле вдруг становятся грубее. Платон тоже видит, кто звонит.

— Ответь.

— Да не хочу я...

— Я ещё один раз спрошу: у тебя роман с Канарейкиным?

— Я ещё раз отвечу - нет. У меня роман с ревнивым неадекватным шефом. И это меня печалит!

— Не вижу повода для печали, - поцелуй в шею.

Сжимаюсь от слишком острых ощущений, едва сдерживая стон.

— Он ведёт себя по-хамски со мной.

— Нет... ерунда, - ещё один поцелуй в шею.

— Обесценивает.

Закрываю глаза, растворяясь в его ослепляющих ласках.

— Он тебя очень ценит. Иначе, не выбрал бы.

— Шантажирует!

— Давление и напор - это мужская природа. Тут ничего не попишешь.

— У него на все есть оправдания... - лепечу я, млея от его губ.

— Интеллект - это тоже достоинство.

Боже, что я хотела ему сказать ещё? О чем мы говорили?

— Он обещал... обещал... не порочить меня при детях...

Потому что я тряпка, и сама могу едва ли сопротивляться его объятиям. Никакой на меня надежды!

— Ничего он тебе не обещал, - хрипло.

— Вот! Вот это ещё...

Колени подкашиваются, закрываю глаза.

— Ма-а-амуля! - кричит Надюша. - Надо спасать Пватона!

О, ему, в отличие от меня, ничего не грозит!

Но я быстро расцепляю его руки на талии, делая шаг в сторону.

Надюша заглядывает к нам.

— От чего?

— Инфавкта! Семён Петвович...

Поднимает за ногу сброшенную шкуру паука, демонстрируя нам.

— Я думава это он сидит в домике. А он сбвосив и убежав!

— Да вашу мать! - цедит Полярный, отпуская меня и вылетая с балкона. - Кира! Мы уходим.

— Нет! - хором канючат девчонки.

— Что - нет? Вы уходите с нами. Я вас всех жду внизу.

— Подожди-подожди... - догоняю его в прихожей.

Обувается.

Девочки стоят под аркой, наблюдая за нами.

— Возьми, пожалуйста, сумки.

— А вы уже переезжаете?! - распрямляясь, иронично дергает бровью.

— Надо взять с собой котлетки, пюре и салат.

— Сова... - скептически. - Ну, я уж найду чем вас накормить. И не бери ничего, пожалуйста. Вдруг эта тварь заползет в сумку. Ты останешься без шефа и зарплаты. И мою дочь оставишь сиротой!

— А я зря готовила?! Нет уж... Крепись.