Книга Отец-одиночка, страница 120 – Янка Рам

— Кирюша! - срываюсь к ней, роняя пакет.

— Почему так долго?!

— Концерт легенды! - многозначительно ухмыляется он.

С ума они там сошли?!

Прижимаюсь к ее хрупкому голому плечику лбом.

Что там резать вообще в этой куколке?!

Заливаю слезами.

— Что она пвачет? - шепчет Кира Борису Егоровичу. - Я что - увму?

— Э-э... Вы мне это прекратите! Рыдать и умирать у нас не положено.

— Нет... нет! Нет! - чмокаю ее лоб. - Я тебя просто жале-е-ею... - держась за каталку, иду рядом.

Сижу рядом с ней на узкой кровати, глотаю слезы не в силах успокоиться.

Палата старая, много коек, людно. Сидят мамы, бабушки, ходит медперсонал. Привозят-увозят капельницы. Кира в ужасе сжимается, когда они проезжают мимо нас. Пытаюсь отгородить собой Киру.

Трогаю ее крошечные пальчики. По капельке пою ее водичкой. Уговариваю потерпеть.

— Больно?

Хмурясь, прислушивается к себе.

— Говыныч сказав пока не будет боветь. Потом немновжко.

— Какой Горыныч?..

— Стваж сонного цавства, - важно.

— Борис Егорович?

— Да.

Вытираю слезы. Пишу Платону, что с Кирюшей все хорошо. Он в ответ пишет, что Надя с ним.

Словно тонна обрушивается с моих плеч. Смог...

— Ну что ты пвачешь?? - шепчет мне Кира.

Обмахиваю лицо руками.

— Просто... - пожимаю плечами. - Мне грустно.

Накрываю ее тонким казенным одеялом потеплее.

— Ты не уйдёшь? - сводя брови жалобно смотрит на меня.

Отрицательно кручу головой.

— Я с тобой, малыш.

— Пватон ушев... Отдав меня... - кусает обиженно пересохшие губы.

— Это не так!

— Так, - упрямо.

— Нет! Он поехал за Надюшей.

Сочиняю ей детскую версию произошедшего.

"Подойди к окну", - приходит сообщение.

Внизу стоят Платон и Надюша. Она держит его за руку. Машет мне и прыгает радостно.

Прикладываю ладонь к стеклу.

А потом достаю телефон и делаю несколько фото.

— Вот... - показываю Кире. - Они волнуются за тебя. Они рядышком...

Она закрывает фото Платона пальцем и, упрямо поджав губы, смотрит только на Надюшу.

— Папа тебя любит.

— Нет! И совсем не вубит. Надюшу вубит. А меня нет. Я пвохая.

— Очень любит! Я бы хотела, чтобы меня так любил папа...

— Нет.

Что же делать? Обиделась на Платона?! Как ее убедить, что это было необходимо?

Тянет меня к себе. Шепчет на ухо:

— Давай сбежим... пока они не пьишли.

— Кто они?

— Ввачи!... - с ужасом.

— Врачи? Тебя напугали врачи??

— Я их всех... закопаю, - сердито прищуривается. - Вопатою.

— А как же твой Горыныч? Его тоже??

— Говыныч не ввач. Говыныч стваж.

— Хм...

— Мамаева! - заходит медсестра.

На автомате оглядываюсь, попытаюсь исправить, что "Сова". Но молча поднимаюсь и выхожу за ней.

— Вечером придут осматривать швы, ставить антибиотик и анальгетик. Подготовьте психологически ребенка. Нам здесь истерик не надо. Нам уничтоженного травмпункта хватило!

— А можно нам кого-то, кто умеет с детьми? Бориса Егорыча, например?

— Вам анестезиолог медсестрой прислуживать должен? - оскорбленно. - У него операции.

— Но вы поймите, у ребёнка травма. Кира была в детском доме.

— Это - в психиатрическое. У нас на травмы ресурса нет.

Уходя, опять бормочет на меня:

— Ребёнок у неё в детском доме был! Опомнилась... Нашла теперь крайних!

Какая злюка!!

Подхожу к той самой девушке, которая рассказала мне про Киру.

— А у вас есть врач, которого все дети любят? Нам очень нужен.