Книга С легким паром, изменщик!, страница 19 – Марго Лаванда

— Тамара Михайловна? Здравствуйте, — произношу устало.

— Они в баню пошли… Только не ходите вы туда, родная. Только нервы трепать. Я вот своего так потеряла. Тоже думала, застукаю, пристыжу кобеля, и он как миленький вернется. Ан нет, ушел, да еще и последние деньги прихватил. Только унижение одно.

— Я у вас совета не спрашивала, — осекаю жестко.

— Да, конечно, вы меня простите пожалуйста. Обидеть не хотела. Только поддержать, помочь. Гад ваш Роман Сергеевич конечно, — выпаливает возмущенно и осекается. — Ой, простите…

Закрываю глаза на секунду. От ее простых слов, полных сопереживания, ком в горле становится еще больше.

— Давно у него… с этой Невской? — спрашиваю глухо.

— Уже три месяца из койки не вылезают, — Тамара Михайловна вздыхает, понижает голос. — Номер этот за ней закрепили… Ой, что ж я болтаю-то… Вы только, ради Бога, не говорите, что это я… Работу потеряю. Я смотрю в ее простые, искренние глаза, полные тревоги за себя и непрошеной жалости ко мне. Тошнота усиливается.

— Три месяца, — повторяю беззвучно. Мой мир накренился окончательно, обнажив всю свою уродливую изнанку.

— Вероника Алексеевна, вы простите меня великодушно, — зашептала Тамара Михайловна, виновато опуская глаза. — Не сдержалась. Больно смотреть было, как он… а вы такая… Но вы не думайте, я болтунья! Я никому! Только… только вижу, как вы стоите, вся белая, и сердце щемит. Не надо тут вам оставаться. Пойдемте, я вас в служебной комнате чаем успокаивающим напою.

Ее простое, неуклюжее сочувствие стало последней каплей. Оно обожгло сильнее, чем любая насмешка. Меня жалела горничная. Женщина, у которой самой жизнь была не сахар, смотрела на меня с такой неподдельной, материнской жалостью, что стало невыносимо стыдно. Стыдно за свою слепоту, за свою доверчивость, за эту позорную роль жертвы, которую теперь все, от управляющей до уборщицы, видят насквозь.

Я резко выпрямляюсь. Слезы, готовые хлынуть, прогоняю обратно, превратив их в ледяной ком в горле.

— Спасибо, Тамара Михайловна, за вашу доброту и заботу, — мой голос звучит четко и сухо, как треск льда. — Чай в другой раз попьем, — и прохожу мимо женщины.

— Вероника Алексеевна, умоляю вас, не ходите туда! — женщина хватает меня за руку, в ее глазах — настоящий ужас. — Ну что вы там сможете сделать? Только хуже сделаете.

— Это вас не касается, — произношу ледяным тоном, ставя женщину на место.

И ухожу решительно.

— Простите, — летит мне в спину.

Возможно, она не понимает меня. Осуждает. Или даже считает истеричкой которой необходимо устроить мужу скандал. Но нет. Сейчас мне необходимо одно. Мои глаза должны увидеть все сами. Без посторонних рассказов и советов. Чтобы не осталось ни малейшей тени сомнения. Чтобы все мои будущие решения опирались не на сплетни, не на косые взгляды, а на этот уродливый, но железный факт.

Я иду по шикарному коридору, держа спину прямо, пусть даже внутри у меня все переворачивается, накатывает тошнота и головокружение. Мне хорошо знаком план местности. Я могу ориентироваться тут с закрытыми глазами. Банный комплекс — отдельный павильон, нужно соединенный с главным корпусом стеклянной галереей. Финская сауна, хамам, комната отдыха. Стеклянные стены галереи открывают вид на осенний лес. Идет дождь, даже слышны раскаты грома. Очень символично. Вот и дверь в банный комплекс. Влажный, пряный жар, смешанный с запахом эвкалиптового масла.