Книга Муж проиграл меня в карты, страница 23 – Алёна Мэй

— Покажи.

Я замялась на секунду. Пять лет Кирилл внушал мне, что мои записи — графомания, глупость, над которой будут смеяться даже школьники. Отдать эту тетрадь кому-то было почти физически неуютно. Но во взгляде Максима не было насмешки, только спокойное любопытство.

Я отдала тетрадь.

Он оперся бедром о подлокотник дивана, перевернул пару страниц, вчитываясь в середину главы. В библиотеке слышно было только, как в камине потрескивают сухие березовые поленья, которые Тамара успела разжечь к вечеру. Его лицо оставалось сосредоточенным, пальцы медленно перелистывали тонкую клетчатую бумагу.

Наконец он закрыл тетрадь, посмотрел на меня сверху вниз и протянул ее обратно:

— Твой муж действительно был редким идиотом.

Я взяла тетрадь:

— Почему?

— Потому что это хорошо написано, — ответил он. — В издательствах полно мусора, а здесь есть характер. Тебе нужно закончить эту вещь.

Слова прозвучали весомо, как и все, что он говорил. Мне никто и никогда не говорил таких слов. Отец умер раньше, чем я успела показать ему что-то законченное, а муж только раздражался, если заставал меня за ноутбуком.

Я прижала тетрадь к груди. В горле стало сухо, но я заставила себя смотреть ему прямо в глаза:

— Ты правда так думаешь?

— Я не говорю того, чего нет, Ника. Никогда.

Он поставил стакан на каминную полку, подошел к огню и засунул руки в карманы брюк, глядя на тлеющие угли. Его широкие плечи были напряжены, шрам на брови был виден сильнее в колеблющемся рыжем свете пламени.

Я сидела на диване и смотрела на его спину.

Внутри все сжалось. Тайна, которую я носила в себе последние три дня, жгла изнутри. Я знала то, о чем он молчал годами. Знала о мальчике с синяком под глазом, о садовнике, который открыл калитку в семнадцать лет, и о стопке писем в ящике его старого стола.

Я поняла, что не смогу остаться с ним на равных, если буду притворяться слепой.

Я поднялась с дивана, вышла из библиотеки и поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Коридор дальнего крыла был темным. Я толкнула незапертую дверь его старого кабинета, подошла к письменному столу, выдвинула верхний ящик и достала тонкую пачку писем, перетянутую старой резинкой.

Я сняла резинку, вытащила самый нижний конверт: пожелтевший от времени, запечатанный сургучом, со штемпелем пятнадцатилетней давности, и сжала его в руке. Остальные письма вернула на место и задвинула ящик.

Спустившись вниз, я бесшумно вошла в библиотеку.

Максим все так же стоял у камина. Он услышал мои шаги, но не обернулся:

— Ты куда уходила?

Вместо ответа я подошла к низкому журнальному столику между креслами и положила желтый конверт на стеклянную столешницу. Бумага глухо шурхнула.

Максим опустил взгляд.

На секунду мне показалось, что он перестал дышать. Его плечи окаменели. Он медленно повернулся, посмотрел на конверт, потом перевел тяжелый, ледяной взгляд на мое лицо. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит тяга в дымоходе.

— Откуда это у тебя? — спросил он. Голос звучал тихо, но в нем прозвучала такой холод, от которого захотелось отступить на шаг.

Но я не сдвинулась с места:

— Из ящика твоего стола наверху.

— Ты рылась в моих вещах.

— Я искала ответы, — сказала я ровно. — Ты привез меня сюда, посадил за свой стол, говорил про правила и долги. Ты изображал из себя хозяина жизни, у которого нет слабых мест. А я нашла фотографии. И письма.