Книга Искушенная грехом, страница 29 – Дэни Ли Мэй

Я пишу Бет в ответ: Все хорошо. Просто паранойя. Поговорим завтра x

Затем я снова проверяю все окна и двери, принимаю долгий горячий душ и пытаюсь убедить себя, что завтра будет лучше. Что эта странная одержимость Блэквуда мной пройдет. Что моя жизнь вернется в нормальное русло.

Но когда я лежу в кровати, глядя в потолок, я не могу избавиться от чувства, что это только начало. Что Себастьян Блэквуд каким-то образом пометил меня, присвоил меня так, как я не понимаю. И что сколько бы раз я ни говорила «нет», он не остановится, пока не получит то, что хочет.

Себ

Подвал под «Сайреном» звукоизолирован. Я специально установил его, когда покупал здание: толстые бетонные стены, усиленная стальная дверь, без окон. Что происходит здесь внизу, остается здесь. Сегодня вечером мне нужно именно это.

Маркус сидит привязанный к стулу в центре комнаты, его запястья скреплены за спиной пластиковыми стяжками, лодыжки привязаны к ножкам стула. Он в сознании уже около десяти минут, достаточно, чтобы осознать реальность своего положения. Страх в его глазах говорит мне, что он знает, почему он здесь.

Я знал, что этот момент наступит, уже несколько недель. Пропавшие поставки, сорванные встречи, то, как Доусон, казалось, предугадывал каждый мой шаг. Томми Доусон. Этот кусок дерьма думает, что может вползти на мою территорию только потому, что у него есть поддержка какой-то шотландской группировки. У нас с Доусоном общее прошлое. Семь лет назад мы были вроде как деловыми партнерами. Оба голодные, оба безжалостные, отвоевывали свои углы Лондона. Схема работала, пока он не обнаглел и не попытался забрать то, что принадлежало мне.

Тогда он пытался влезть в мои соховские дела, думая, что я слишком молод и неопытен, чтобы дать достойный отпор. Я эффектно доказал обратное, прогнав его обратно в Ист-Энд с поджатым хвостом. Но Томми Доусон не из тех, кто прощает и забывает. Он строил козни все это время, выжидая момента для удара.

Теперь он думает, что готов бросить мне вызов снова. Одна только мысль об этом заставляет гнев течь по моим венам.

— Маркус, — говорю я, обходя его. — Три года ты работаешь на меня. Три года лояльности, как я думал. — Я останавливаюсь за его стулом, кладя руки ему на плечи. Он вздрагивает от прикосновения. — Знаешь, что для меня значит лояльность, Маркус?

Он пытается повернуть голову, чтобы посмотреть на меня, но я держу хватку крепко. — Это значит всё. В мире, где каждый ищет свою выгоду, где каждый готов продать тебя за правильную цену, лояльность — одна из последних вещей, на которые могут положиться такие люди, как я.

Я отпускаю его и продолжаю кружить вокруг стула. Этот ритуал центрирует меня, помогает сосредоточиться на том, что нужно сделать, а не на ярости, готовой меня поглотить.

— Мой отец научил меня этому уроку рано, — продолжаю я, мой голос ровен, несмотря на воспоминания, скребущиеся на краю сознания. — Не словами, заметь. Кулаками. Предательством. Той особой изменой, на которую способна только семья. — Я снова останавливаюсь перед Маркусом. — Но, полагаю, это уже не важно.

— Себ, я могу объяснить... — начинает он, но я поднимаю руку.

— Никаких объяснений. Пока. — Я останавливаюсь перед ним, замечая, как он вздрагивает, когда я наклоняюсь, чтобы встретиться с ним взглядом. — Видишь ли, предательство я воспринимаю очень лично. Оно напоминает мне о том, что я предпочел бы забыть. О людях, которых я предпочел бы забыть.