Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 4 – Владимир Короткевич

— А быти же тому дворцу княжеску богату, как костел, да и в дальнейшем фундовать ^[4] костелы.

Мы с ним любили иногда поговорить «в стиле барокко». Но в этот раз шутка у него не получилась: слишком безрадостной была улыбка, слишком неуверенно расстегивали пальто худые длинные пальцы.

Это был Марьян Пташинский, один из немногих моих друзей, «ларник ^[5] ученый» и действительно один из лучших в стране знатоков архивного дела, известный, правда, значительно больше как коллекционер-любитель. Коллекционер почти невероятно сведущий и вооруженный глубочайшими знаниями, безошибочным вкусом, собачьим нюхом на фальшивое и истинное, стальной интуицией и чутьем на подделки.

Мы с ним любим друг друга. Он едва ли не единственный человек из научного мира, не относящийся иронически к моим историко-уголовным исследованиям. А я люблю его бесконечные рассказы о вещах, бумагах, печатях, монетах и всем таком другом.

Оба мы кавалеры (от него ушла жена, пустенький котик – актриса), оба на досуге ловим рыбу и спорим, оба принимаем друг друга такими, какие мы есть.

И вот именно потому, что я знаю его, как себя, я сразу сегодня заметил, что он не тот, не такой. С вопросами, однако, лезть не стал.

С аппарата как раз забубнил, запыхтел, полился в облачках пара черный, лоснящийся на вид кофе.

— Выпьешь?

— Разве водой разбавив? – Вид у него был виноватый и непарадный.

Разводить такую роскошь водой – это было преступлением, но я не протестовал: у Марьяна недавно был микроинфаркт.

— Нельзя мне, – сказал он. – А совсем без него не могу.

Быстро в наше время изнашиваются люди. Попробовал Маутхаузена и еще кое-чего. Неудивительно, что такое сердце в сорок лет.

…Он держал чашку длинными пальцами и больше нюхал, нежели пил, и ноздри его трепетали от наслаждения, как у Адама возле запрещенного дерева. И лицо у него было таким, какое в плохих романах называют «артистическим»: прямой нос, блестящие темные волосы, глубоко посаженные большие глаза…

Я любил его. Он был моим другом.

— Слушай, Антось. Меня, наверно, хотят убить.

Мне показалось, что я недослышал.

— Да. Убить.

— И стоило бы, – сказал я. – Такую святую Варвару упустить, отдать в руки этому торгашу от коллекционерства. Милютину Эдьке.

— Я не шучу, Антось.

Лишь теперь я понял, почему он сегодня «не тот». На его лице, обычно таком снисходительном и сердечном, дружественном и от природы добром, лежала тень. Тень постоянной тревоги, той, которая ни на минуту не отпускает, гнетет, давит, удушает все время сердце. Несильно, но все время. И я сразу поверил ему, ведь такое лицо у человека бывает лишь тогда, когда дело серьезное.

— Ну что ты мне тут околесицу несешь? – спросил я.

— Ты мою Книгу знаешь.

Каждую свою новую книжную находку он называл с ударением – «Книга!».

— Те три. Переплетенных.

— Ну, видел. Год она у тебя.

— Год и два месяца… Ну… вот за нее.

Я неопределенно помнил ту книгу. Три книги размером в лист, взятые в один переплет из буро-желтой кожи конца XVI века. Ни вкуса, совершенно ничего. А книги действительно весьма ценны, только какой остолоп их собрал под одной обложкой: «Евангелие» 1539 года, изданное тщанием князя Юрия Семеновича Слуцкого, да тут же «Евангелие» Тяпинского ^[6], да с ним прошнурован «Статут» ^[7] 1588 года издания, тот, который под досмотром Льва Сапеги делался.