Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 12 – Владимир Короткевич

— Буквы туда смотрят.

— А-а.

В ответ на звонок из глубины квартиры долетел, приближаясь, пушечный собачий лай.

— Гонец к скарбнику Марьяну, – сказал я.

Два тигровых дога, каждый с добрую телочку, узнав меня, со свистом замолотили толстыми у корня хвостами.

— Эльма! Эдгар! На место, слюнтяи паршивые!

— Вкусный, вот и слюнтяи, – подшутил я.

Квартира у Пташинского – это черт знает что, только не квартира. Старая, профессорская, отцовская, чудом уцелевшая в этом почти до основания уничтоженном городе.

На окнах ажурные решетки: библиотека папочки была едва не самой богатой частной библиотекой края (не считая, конечно, магнатских). Чудом уцелела в войну и библиотека, но сынок сплавил ее во всем, что не касалось истории, – государству, чтобы освободить место своим любимым готическим и барочным монстрам. Монстры выжили отсюда не только книги, но и… В конце концов, я неудачно пошутил.

Марьяна бы к нам вместо девушек. Был бы целиком кавалерский подъезд. Но он отсюда не уедет, ведь здесь хватает места для его кукол, хотя квартира и неудобна: бывший загородный дом, к которому сейчас подползает город. Четыре большущие комнаты с потолком под небо. А за окнами пустырь – дно бывших огромных, давно спущенных прудов и берег с редкими купами деревьев, за которыми просматриваются здания тепличного хозяйства.

С другой стороны к дому примыкает заброшенное кладбище. Его врата в стиле позднего барокко видны, если подходишь к дому по наполовину уничтоженной аллее высоченных лип.

В комнатах настоящий Грюнвальд: летают под потолком ангелы, вскидывают кресты из лозы Яны Крестители, а Яны Непомуцкие несут под мышкой собственные головы, словно арбуз в трамвае. Юрий с выпученными от ужаса глазами попирает ногой цмока ^[14], рыдают уже триста лет Магдалины. Иконы на стенах, иконы, словно покрытые ржавчиной, по углам, и иконы, распростертые на столах, свеженькие, словно только из Иордани, улыбаются человеку, который их опять воссоздал. Пахнет химией, деревом, благоуханной старой краской. Золотятся корешки книг. Скалят зубы грифоны, похожие на грустных кур.

И все это чудо как хорошо! И среди всего этого, созданного сотнями людей, две собаки и человек. Лучший мой друг.

— Есть что‐нибудь согреться с мороза, иконник?

— Оттепель сегодня, золотарь, – ответил он.

— А с оттепели есть? – спросил я.

— С оттепели есть сухие теплые батареи… Вот.

— Законы предков забываешь? – не отступал я с угрозой.

— При Жигимонте лучше было, – сказал он, подавая на низенький столик начатую бутылку виньяка, лимон, «николашку», тарелку бутербродов, сыр и, почему‐то, моченые яблоки, – однако и король Марьян немцев не любил, и ляхов, и всех других, а нас, белорусцев, жалел и любительно миловал.

— Нача-атая, – затметил я.

— Будет и полная.

— Так и ставил бы.

— Знаешь, что считалось у наших предков дурным тоном?

— Ну?

— Блевать на середину стола. Вот что считалось у наших предков дурным тоном. Древний кодекс приличия. «А нудить на середину стола – плохо и погано и негоже есть».

— На край, стало быть, можно?

— Ничего не сказано. Пожалуй, можно. Разрешается. Что ж тут страшного?

— Неуч ты. На свой край разрешается. На чужой, vis-a-vis – ни-ни!

— Приятного вам, – пожелал я.