Книга После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых, страница 52 – Нина Тимолаева

Поначалу буквы расплывались. Не от плохого почерка — от того, с каким упорством чья-то рука превращала живых детей в строки. Имя. Возраст. Путь. Откуда взят. Куда направлен. Итог. В нескольких местах графа «итог» была пустой, а на полях стояли короткие знаки карандашом, уже почти стертые временем.

Селена перевернула страницу.

И замерла.

На полях, рядом с тремя именами, стояло одно и то же: Е.В.

Не просто фамилия Вэр.

Инициалы Эвелин.

Она медленно выдохнула.

— Что там? — спросил Харн.

— Не фамилия. Тётя.

— Это хуже или лучше?

— Пока не знаю.

Она продолжила читать.

На одной странице отмечались дети, пришедшие с переселёнными семьями из приграничных деревень. На другой — дети из обозов, сопровождавших «неудобных свидетелей». На третьей — те, кто официально считался умершим в пути, но напротив некоторых стояла короткая, почти яростная приписка рукой Эвелин: переведён в домашний список. Оставить вне основного учёта.

Селена почувствовала, как пальцы холодеют.

— Она их вытаскивала, — сказала она почти шёпотом.

— Кого?

— Детей. Из общих списков. Из… из окончательного счёта.

Харн подошёл ближе и навис над книгой через её плечо.

— А вот это уже похоже на старую Эвелин, — буркнул он. — Если уж красть у власти, то самое дорогое.

Следующая книга оказалась хуже.

Старый северный реестр перевозок вёлся сухо и хищно честно. Там не было ни эмоций, ни оправданий, ни привычной чиновничьей ваты, которой обычно прикрывают грязь. Только даты. Числа. Имена. Пункты назначения. Приказы на временное размещение у Чёрного перевала. Пометки о закрытии вопросов. Списки людей, впоследствии исчезнувших не в одну ночь и не в один год.

Селена листала медленно, и чем дальше шла, тем сильнее менялся сам воздух в комнате.

Это была не одна расправа.

Не один отряд.

Не только история Кайра и его людей.

Лазарет у Чёрного перевала годами использовали как ширму. Туда свозили тех, кого не хотели судить открыто, кого неудобно было сажать в официальные тюрьмы, кого проще было превратить в слух, порчу, опасную отметину, чем признать человеком с именем, роднёй и правом жить дальше.

Свидетели выселений. Несогласные пограничники. Упрямые старосты. Люди, отказавшиеся уйти с земли, которую внезапно решили сделать нужной округу. Те, кто видел лишнее. Те, кто знал лишнее. Те, чьё молчание нельзя было купить, зато можно было изолировать.

И почти в каждом третьем приказе, прямо или через сопроводительные записи, проступало имя Ардена Рэвенхарта.

Иногда подпись.

Иногда личная отметка канцелярии.

Иногда сухое распоряжение о зачистке следов после временного содержания.

— Нет, — сказала Селена так тихо, что сама едва себя услышала. — Нет.

Харн не спросил, о чём именно она говорит.

Может быть, и так понял.

Она перевернула ещё лист.

И вот тогда увидела запись, от которой кровь отхлынула от лица мгновенно и полностью.

Год был старше почти на два десятилетия.

Имя девочки — Иара.

Возраст — восемь.

Статус — ребёнок из переселённой семьи, дальнейшему учёту не подлежит.

На полях — резкая помета рукой Эвелин: перевести в домашний список. Лично.

Селена смотрела на строчку слишком долго.

Иара.

Восемь лет.

Не дальняя родственница дома. Не просто женщина, которую Эвелин «не прогнала». Один из тех детей, которых дом вырвал у окончательного молчания.