Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 84 – Ри Даль

— Отец, ты ведь не умрёшь... Не умрёшь, отец...

Я опустилась на колени по другую сторону и, не глядя на Рагнильду, не спрашивая ни у кого позволения, потянулась к разорванной ране Фрейвида.

Над толпой пронёсся вздох.

— Что она делает?! — взвилась откуда-то сбоку Виндис, и в её голосе было искреннее, отлично разыгранное возмущение. — Кто-нибудь, позовите же жреца! Жреца сюда, скорее!

— Не трогай его! — Рагнильда схватила меня за запястье, и пальцы у неё были ледяные, тонкие, как у птицы. — Ты не понимаешь... ты только хуже сделаешь...

— Я не сделаю хуже, — я твёрдо высвободила руку. — Дайте мне осмотреть рану.

Не помню, что было в моём лице в эту минуту, но Рагнильда вдруг замерла. Её слёзы продолжали течь — крупные, неудержимые, — но руки она отняла.

— Хальдрим... — пробормотала она почему-то к нему, ища поддержки.

Конунг стоял над нами. Топор он уже опустил, но всё ещё не разжал пальцев на рукояти. Бровь у него была рассечена, и кровь медленно стекала по виску. Он смотрел на меня так, будто впервые в жизни видел.

— Пусть она осмотрит, — сказал Хальдрим коротко.

Я сдвинула в сторону разованную одежду. И увидела.

Рана была там, где я больше всего боялась её увидеть. Чуть ниже рёбер слева, у самого края живота. Колотая, глубокая — судя по форме, нанесена узким, длинным клинком. Кровь шла не толчками, не алым свежим фонтаном, как из вскрытой жилы, а ровно, тёмно, мерно — как дёготь сочится из перевёрнутой бочки. И от этого делалось ещё страшнее, чем если бы хлестало. Внутри что-то задето.

«Печень, — подумала я холодно и быстро, как когда-то умела думать в той, другой моей жизни. — Или край селезёнки. Если задета печень — это конец. Если только край селезёнки и брюшина — есть, есть шанс. Очень маленький. Но есть».

Один на миллион. А с учётом того, что здесь нет ни операционных, ни антибиотиков, ни опытного хирурга...

Фрейвид зашевелился, медленно поднял руку и положил её мне на запястье. Пальцы у него были горячие и липкие.

— Смотри-ка... — выдохнул он, и попытался улыбнуться кривым, побелевшим ртом. Тут же закашлялся, и на нижней губе выступила красноватая пенка. — Сынок... а ты знал, что у тебя жена ещё и знахарка?

— Я сегодня много нового узнал о своей жене, отец, — глухо Ответил Хальдрим.

Я подняла на него глаза.

В ледяных, привычно-надменных глазах конунга было что-то совсем другое. Не ненависть. Не насмешка. Не та собственническая, тёмная страсть, с которой он валил меня на меха не так давно в спальне. Что-то ровное, серьёзное. Что-то взрослое. Будто за прошедший час — между обрушенной крышей, отрубленной головой и материнским плачем над отцом — он наконец-то посмотрел на меня по-настоящему.

Я первой отвела взгляд. У меня не было времени на это сейчас.

— Его нельзя оставлять здесь, — я повернулась к Хальдриму и сразу же — к Торстену, который, прихрамывая и зажимая бок, протиснулся ближе. — В дом. В тёплое, закрытое помещение. Нужно раздеть. Воду горячую и чистую — много. Чистое полотно — рвите хоть рубахи, хоть простыни, лишь бы было чистое. Нож острый и огонь. Иглы, если есть, любые — хоть для шкур, хоть для шитья. Кто-нибудь, бегите.

Никто не двинулся. Они смотрели на меня — нордары, обветренные, плечистые, привыкшие сами решать, кого слушать и где гнуться. И вот теперь они смотрели на меня и не двигались.