Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 124 – Ри Даль

Мы оба замолчали.

Молчание было долгим, но удивительно спокойным. Таким, каких у нас раньше не случалось ни разу. Между нами словно протянулась тонкая, невидимая ниточка, и обоим нам было сейчас понятно: одно резкое слово, одно неловкое движение — и она лопнет. Но никому из нас не хотелось, чтобы она лопнула.

Я молча взяла горшочек с мазью, обмакнула в неё кончик чистой ткани и медленно, аккуратно, начала наносить лекарство на края раны. Делала я это, наверное, гораздо дольше, чем требовалось. Просто потому, что мне нужно было время, чтобы прийти в себя.

Где-то у малого очага шевельнулся Исульф. Он поднял свою тяжёлую белую голову, осмотрел нас обоих, словно убеждаясь, что у его людей всё в порядке, и снова улёгся, положив морду на лапы. Снег за деревянной решёткой окна шёл всё гуще, и завывание ветра становилось всё протяжней — буран теперь тянул низкую, бесконечную ноту.

— Хальдрим, — сказала я наконец, не отрывая взгляда от своей работы. — А расскажи мне ты что-нибудь про своё.

— Что именно?

— Что-нибудь. Что-нибудь такое, после чего мне не захочется выходить отсюда и идти кому-нибудь сворачивать голову.

Он усмехнулся.

— Такого, Гайлина, в моей жизни найти будет непросто. Дай-ка я подумаю.

Он помолчал. И заговорил, глядя в огонь, негромко, будто рассказывал что-то самому себе.

— Однажды отец взял меня на охоту. Мне было лет, наверное, четырнадцать. Виндор был уже взрослый, у него были свои дела, и впервые за моё детство отец позвал на охоту одного меня. Только отец и я. Мы ушли в лес вдвоём — на медведя. Сейчас я понимаю, что, наверное, и не на медведя мы шли, а просто отец хотел проверить, чего я стою наедине. А тогда я этого, конечно, не понимал; шёл и не помнил себя от счастья, что отец впервые в жизни рядом, разговаривает со мной и не кричит на меня. Я тогда подумал, что у меня сегодня самый счастливый день за всю мою жизнь. И тут я полез на дерево, на засидку. И сорвался. Сам не знаю, как это вышло. Я был ловким, лазил по деревьям с пяти лет. А тут — то ли сучок сломался, то ли я не так поставил ногу. Не помню, как падал. Только помню, как уже лежал на спине и смотрел в небо, а небо было такое большое и далёкое, и было ужасно больно где-то под лопаткой и в боку.

Я слушала, не отрываясь, и мои пальцы машинально, без моего участия, продолжали распределять мазь по краю раны.

— И отец, — продолжал Хальдрим, — подошёл ко мне. Сел рядом. Не закричал. Не ударил. Не сказал даже «слабак». Он развернул меня. Ощупал. Понял, что у меня сломаны два ребра. Снял с меня рубаху. Достал свой нож, отрезал полосу от собственной рубахи и плотно перетянул мне грудь. И сказал: «Терпи, парень. До дома далеко». А потом поднял меня. На руки. И понёс. И нёс, в общем-то, всю дорогу. У него весь рукав был в моей крови. И, знаешь, Гайлина, я тогда впервые в жизни почувствовал, что у меня всё-таки есть отец.

Я заморгала. Очень быстро.

— И что было потом?

— Потом, — Хальдрим слабо усмехнулся, — он принёс меня домой. Сказал кому-то принести мне горячего питья. А на следующее утро снова стал прежним отцом. И больше за всю мою жизнь у меня с ним не было ни одной такой минуты. Ни одной. Так что эта одна — она у меня на всю мою жизнь.

Я молчала. У меня уже текли слёзы — тихо, сами по себе, я их не пыталась останавливать. Просто продолжала работать с его раной, потому что мне нужно было что-то делать руками, чтобы не разрыдаться по-настоящему.