Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 115 – Ри Даль

Я тоже не сидела на лавке. Пусть я не могла поднимать брёвна и бить молотом, ни ширины плеч, но могла другое. Я взяла на себя женскую половину посёлка и занялась тем, в чём разбиралась лучше многих. Я организовала перевязочные.

Пошла к Ладвире и Настир. Велела им поднять весь негодный лён, который найдётся в Тундгарде — стираный, нестираный, любой. Разорвать его на полосы, вскипятить большие котлы воды на каждом малом очаге, в каждом дворе. Полосы нужно было окунать в кипяток, доводить до кипения, потом сушить и складывать. У нас должен был быть запас бинтов на сто раненых.

Затем я пошла к жрецу. Старик меня выслушал, не перебивая. Я спросила, какие травы у нас есть. И мы с ним два часа разбирали его припасы. Он говорил названия по-своему: то, что я называла зверобоем, у нордаров называлось «солнечная иголка»; то, что я называла подорожником — «дорожный язык». После небольшой ревизии выяснилось, что осталось не много, но на какое-тто время должно хватить.

Я научила двух женщин, как делать настой коры ивы. Объяснила, что это против лихорадки и для облегчения боли. Они сразу окрестили его «гайлинин отвар». Так моё имя неожиданно стало ассоциировать у нордаров с лекарством. И, к счастью, сопротивления это не встретило. Напротив, многие сами приходили ко мне за советом.

Ещё я обходила собирающих хворост, проверяла, чтоб у дровяных рядов стояла вода в кадках на случай поджога. Заглядывала и в кузню — там у меня был один разговор с Энвальдом про то, как делают гвозди особой формы для крепления верхнего настила. Кузнец, прищурившись, выслушал и кивнул: «Дельно говоришь, госпожа». Обещал, что скуёт как можно больше таких гвоздей.

Раз пять я заходила к Рагнильде — она сидела в своих покоях, ничего не делала, не плакала, не разговаривала. Улаф был у неё на коленях. Я не стала её лишний раз тревожить и расспрашивать. Просто оставляла для них плошки с горячим супом и уходила. Разговаривать она явно не желала.

Невозможно было не заметить перемены, которые произошли за прошедшее время. Простые люди перестали смотреть на меня так, как смотрели в первые дни. Раньше я ловила на себе либо косые, либо настороженные, либо откровенно враждебные взгляды. Чужачка. Волховийка. Та, на ком конунг женился по приказу отца. Сейчас же настроения изменились. Да, не все ещё приняли, и я знала, что не все примут, — но всё чаще к этой неуверенности примешивалось что-то ещё. Уважение.

Я знала, что обо мне шепчутся. Но теперь уже не только в плохом смысле. Появились и другие слухи. Тут наверняка не обошлось без рассказов Торстена, который проникся ко мне каким-то особым чувством. Вскоре в посёлке уже все знали и пересказывали друг другу, как госпожа Гайлина в ту ночь, в крови по локоть, шила Фрейвиду рану, как никто бы из их жрецов не зашил. Но особенно всех впечатлило то, как я расправилась с халийцем.

В очередной раз мы с Хальдримом столкнулись у длинного навеса, где стояли кадки с водой и где работники по очереди отдыхали. Он был весь в опилках. Лицо красное от напряжения. Под глазами — серые тени. От него пахло смолой и потом, и я внезапно подумала, что мне это, оказывается, не неприятно.

— Ну как дела? — поинтересовался он и зачерпнул деревянным ковшом воду, которую я принесла, и выпил залпом.