Книга Там, где крадут сердца, страница 40 – Андреа Имз

Не могу сказать, сколько прошло дней: живя в Доме, я не видела дневного света – только странный, бесцветный свет, источаемый Домом. Но я знала, что единственный способ следить за ходом времени – это регулярные завтраки, обеды и ужины. Завтрак, обед, ужин, завтрак, обед, ужин, а между ними – чашка чая или кофе.

Когда я жила дома с Па, мы то и дело то кипятили воду, чтобы выпить горячего, то пили это самое горячее, то мыли кружки, готовя их к следующему чаепитию, и я не видела причин отказываться от этой привычки потому только, что теперь жила в доме пороскошнее и в моем распоряжении были чашки пофасонистее.

У волшебника подскочили брови, когда я в первый раз принесла ему чай, но когда я через пару часов вернулась со следующей чашкой, предыдущая была уже пуста, так что он не жаловался.

Не жаловался волшебник и на печенье и кексы, которые я пекла к чаю, – они тоже исчезали довольно быстро.

Я обнаружила, что волшебник сладкоежка: сахарница, которую я приносила к чаю или кофе, оказывалась наполовину пустой, когда я приходила забрать посуду. Потом она, конечно, наполнялась сама.

Говорили мы мало, от случая к случаю. Волшебник отпускал замечания насчет еды, а мне удавалось отвечать. У меня не подкашивались ноги, я удерживалась от признаний в своей неумирающей любви, так что, вопреки заклятию, держалась довольно стойко.

Я и правда хорошо держалась, если не считать ночных рыданий в подушку, когда я тосковала по волшебнику или вспоминала Па. Но я хоть не оглашала своими вздохами весь Дом, как увядающий цветок.

Если честно, меня саму впечатляло, как я держусь: не страдаю по волшебнику самым жалким образом, а приношу посильную пользу, пусть даже вся моя польза сводится к стряпне и попыткам уследить, чтобы волшебник не похоронил себя в склепе из тарелок с засохшими объедками.

Не знаю, где он проводил ночи. Уж точно не со мной. Должна признаться, что, стоя на пороге его дома, я ожидала (или боялась, или надеялась) чего-то более непристойного, чем стряпня и уборка, но в моей спальне ночь за ночью воцарялись тишина и спокойствие, если не считать сопящего Корнелия.

Но все равно в конце каждого дня я забиралась в постель со смесью страха и предвкушения, отчасти надеясь и отчасти боясь, что он придет.

Меня это немного удивляло. Когда волшебные делатели забирали кого-нибудь, мне казалось, что они вольны обладать этими людьми – их душами и телами, – сколько им заблагорассудится. Ведь наверняка даже у волшебных делателей бывают… потребности? Я, разумеется, не ждала, что волшебник швырнет меня на шелковые простыни и набросится на меня, едва я возникну на пороге его дома. Хотя будь у меня другая внешность, то и ожидания у меня были бы другими. Но я все-таки была женщиной, и женщиной зачарованной и оттого полностью преданной ему.

Конечно, я бы ему все позволила. Мне хотелось позволить ему все что угодно. В том-то и состоял весь ужас заклятия. Но волшебник бездействовал, и разочарование смешивалось в моей душе с облегчением.

Может быть, он тайком пускал к себе любовниц, а может, у него имелись какие-нибудь волшебные способы удовлетвориться – более затейливые и доставляющие куда большее наслаждение, чем наш обычный, потно-человеческий.

Конечно, я, лежа под толстым черным одеялом, уделяла время и собственным потребностям, которые никуда не делись. В такие минуты я представляла себе его лицо, не видя в этом ничего странного: он сам виноват, что завлек меня в свои сети.