Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 7 – Андрей Любимов

Лакей запнулся.

— Барыня… то есть… из домашних.

Плохой ответ. Слишком расплывчатый.

— По какому делу?

— Мне того не сказали.

Он говорил правду, но нервничал не из-за холода. Елизавета внимательно посмотрела на него и вдруг заметила на рукаве тёмное пятно, похожее на след от пролитого настоя. Запах, донёсшийся от его одежды, заставил её сердце пропустить удар.

Тот же сладковатый оттенок.

Совсем слабый, но несомненный.

Она открыла дверь чуть шире.

— Подождите.

Вернувшись к стойке, она взяла лампу и на мгновение опёрлась на дерево, собираясь с силами. В голове стремительно складывалось то, что пока ещё нельзя было назвать выводом, но уже нельзя было считать простым совпадением. Речной запах с тем же сладким следом. Открытая банка в аптеке. А теперь — этот след на рукаве лакея из дома мёртвой княгини.

Тело Лизы дрожало от слабости, но разум Елизаветы уже работал в знакомом, жёстком режиме. Кто бы ни умер сегодня в доме Оболенских, это не было обыкновенной сердечной хворью.

— Я иду, — сказала она, вернувшись к двери.

Лакей заметно удивился, будто ожидал слёз, испуга или отказа. Но спорить не стал.

До дома княгини было недалеко, хотя в её нынешнем состоянии путь показался длиннее, чем следовало. Они шли по узким улицам, где снег казался синим в свете фонарей, а окна домов смотрели на прохожих жёлтыми, усталыми глазами. Петербург вокруг был величествен и безжалостен; в нём всё словно напоминало человеку его место — маленькое, хрупкое, легко смываемое водой или чужой волей.

Особняк Оболенских возник из темноты внезапно — огромный, светящийся множеством окон, с колоннами, обледеневшими ступенями и двумя фонарями у подъезда. У ворот стояли экипажи. На крыльце толпились слуги. Даже воздух здесь был другим: не просто холодным, а тревожным, пропитанным тем напряжением, которое бывает в доме, где случилось нечто непоправимое.

Лакей провёл её через боковой вход, по коридору с коврами и картинами, мимо шепчущихся горничных и мужчины в чёрном, у которого лицо было таким усталым, будто он за один вечер постарел на несколько лет. Никто не обратил на неё особого внимания — и это было странно. Аптекарша в мокром, простом платье не вписывалась в этот дом, однако её здесь, по-видимому, ждали.

— Сюда, — бросил лакей и остановился у двустворчатой двери.

Он не открыл ей, словно не хотел быть причастным к тому, что по ту сторону. Елизавета сама нажала на ручку.

Комната была освещена десятком свечей. Тяжёлые портьеры задёрнуты, камин горел неровно, будто даже огонь здесь нервничал. На кушетке у окна сидела пожилая дама в траурном чепце и беззвучно плакала. Возле камина, спиной к залу, стоял высокий мужчина в тёмном сюртуке; он обернулся на звук двери, и Елизавета невольно замедлила шаг.

Лицо у него было резкое, породистое, с тем напряжением, которое не имеет ничего общего с мягкой скорбью. Лет тридцать пять, не больше. Тёмные волосы, внимательный взгляд, холодная сдержанность человека, привыкшего, что ему говорят правду или за неё расплачиваются. В его глазах не было растерянности — только усталость и что-то ещё, более опасное: подозрение.

Вероятно, это и был князь Алексей Оболенский.

— Наконец, — сказал он.

Голос оказался ровным и негромким. От него не хотелось спорить.