Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 53 – Андрей Любимов

«Если они не заплатят в третий раз, отдам список княгине».

Елизавета медленно подняла глаза на Алексея.

— Ну что ж, — сказала она очень тихо. — Похоже, ваша тётка была права хотя бы в одном.

— В чём именно?

Она положила тетрадь на стол между ними.

— В том, что сама Лиза Воронцова до своей «смерти» вполне могла быть шантажисткой.

Слова в серой тетради не выглядели особенно страшными.

В них не было ни крови, ни крика, ни торжественной злобы. Всего лишь сухая, деловая запись человека, который давно привык считать чужой страх одной из возможных статей дохода.

«Если они не заплатят в третий раз, отдам список княгине».

Именно эта сухость и делала её почти невыносимой.

Елизавета стояла у стола, положив пальцы на обложку, будто могла удержать смысл внутри бумаги и не дать ему окончательно расползтись по комнате. За окном уже совсем стемнело; на стекле лежал мутный отблеск фонаря, в аптеке пахло лекарственными травами, холодом и тем странным, новым напряжением, которое возникало всякий раз, когда она оказывалась слишком близко к чужой жизни, в которой теперь жила.

Алексей стоял напротив. Он не тянулся к тетради, не требовал немедленно её объяснить, не пытался использовать находку как доказательство собственной правоты. Просто смотрел на неё так, будто понимал: сейчас важнее не бумага, а то, как именно она будет прочитана.

— Это ещё не доказательство, что Лиза вымогала деньги по собственной воле, — сказала Елизавета.

— Нет, — согласился он. — Но это доказательство, что она понимала цену тому, что знала.

— Или хотела, чтобы кто-то именно так подумал.

— Вы и это допускаете?

— Я теперь допускаю всё, что не противоречит жадности, страху и плохим семьям.

Он чуть заметно выдохнул — не смешок, не одобрение, просто короткий признак жизни в человеке, который последние дни слишком часто выбирал между мёртвыми и лживыми.

— Тогда давайте рассматривать это как рабочую версию, — сказал князь. — Лиза знала слишком много. Кто-то ей платил. Потом перестал. И она решила, что у неё есть ещё один рычаг — княгиня.

— Или княгиня сама попросила список, а Лиза тянула время и деньги.

— Тоже возможно.

Елизавета снова опустила взгляд на тетрадь. Почерк был тем же — чётким, сдержанным, чуть резким. Уже знакомым. Почти раздражающе знакомым. С каждым днём она всё лучше узнавала руку женщины, чьё тело носила, и всё меньше понимала саму эту женщину.

— Здесь должны быть и другие следы, — сказала она. — Если Лиза держала деньги, встречи и имена отдельно от аптечных книг, одной тетрадью она не ограничилась бы.

— Вы хотите искать сейчас?

— А вы предлагаете лечь спать и дождаться, пока кто-то снова опередит нас?

Он взглянул на её плечо — то самое, которое она всё ещё берегла после ночного нападения.

— Я предлагаю вам хотя бы не падать от усталости во время обыска.

— Я не падаю.

— Пока.

Она бы ответила резче, но усталость действительно начинала работать против неё. Не как слабость характера — как физическая граница. Мир становился чуть более хрупким по краям, мысли чуть острее и одновременно тяжелее. Именно в таком состоянии люди и совершают ошибки, после которых уже не исправляются.

Елизавета отодвинула тетрадь.

— Полчаса, — сказала она. — Чай, свечи, порядок на столе. А потом ищем дальше.