Книга Империя Эйернон. Подари мне счастье, страница 97 – Аля Герм

Он взмахнул рукой — резко, как палач, — отдавая приказ страже.

Но приказ застыл в воздухе.

Из самой густой тени, что отбрасывала упавшая дверь, поднялась фигура. Не пошла. Не вышла. Поднялась — как тьма, решившая стать плотью.

Сначала — пальцы в чёрных перчатках. Длинные, изящные, но с костяшками, покрытыми шрамами. Потом — скулы, острые, как лезвия. Кожа — тёмная, как обсидиан, но не матовая — с отливом, как ночной шелк. И наконец — волосы, серебряные, не как у старика, а как нити луны, спрядённые в тьме.

— Жаль, магистр Элдрин, — голос Хассияна прозвучал прямо у него за ухом, бархатный и смертельно спокойный, — вы могли бы стать величайшим историком нашего времени. Ваше знание архивов было... безупречно. Но вы предпочли роль палача. Это до смешного предсказуемо.

Элдрин резко обернулся. Глаза расширились — не от ужаса, а от неверия: как тень посмела стать лицом?

Он попытался отпрыгнуть — но тени ожили. Они сползли со стен, обвили лодыжки, запястья, шею — не как верёвки, а как корни, что вросли в плоть. Он задохнулся, но не от удушья — от стыда: его поймали, как вора.

— Хассиян Лассоран! — выдохнул он, задыхаясь. — Это не ваша война!

— О, но это самое что ни на есть мое дело, — Хассиян мягко улыбнулся. В улыбке не было тепла — только холодная ирония, как у того, кто видел конец мира и вернулся, чтобы посмеяться над его началом. — Вы пришли в мой дом, решив, что ваши предрассудки важнее мнения хозяина. Это дурной тон. А я, как вам известно, большой педант в вопросах этикета.

В этот миг гвардия Совета ринулась вперёд.

Но не успела.

Янистен сдвинулся.

Не шаг. Не бросок. Размытое пятно скорости — как молния, что бьёт, пока гром ещё в горле.

Его клинок не зазвенел — он свистнул, разрезая воздух. Он не целился в сердца — он бил по рукам. Первый жезл вылетел из ладони, искря на лету. Второй — раскололся, как тростник. Третьего стражника Янистен остановил локтем в горло — не ударил, а вдавил, как гвоздь в доску. Тот рухнул на колени, захлебнулся, задохнулся.

— Не двигаться! — голос Янистена ударил, как плеть по голой спине. — Следующий удар будет последним. Мое терпение иссякло ровно в тот миг, когда вы посмели вломиться с оружием в дом моей семьи. Это уже не служба. Это личное.

Тем временем Себастьян и Изавель действовали без слов.

Себастьян поднял руку — не для заклятия, а как страж, что закрывает ворота. Воздух вокруг стражников сгустился, стал вязким, как смола. Они замерли — не в страхе, а в агонии, пытаясь вдохнуть, но не могли.

Изавель же не шевельнулась. Только её губы слегка дрогнули — и над Нисой и Дагорном вспыхнул купол, не видимый глазу, но ощутимый всей кожей — как стена, что дышит.

— Ни одна пылинка не упадёт на них, — прошептала она. Голос — не дрожал. Не кричал. Он был. — Пока я дышу. Это мой долг и моя честь.

Элдрин, видя, как его план рассыпается, как песок сквозь пальцы, взвыл — не голосом, а душой.

Он вырвался из пут теней, разорвав рукав мантии. Его глаза налились кровью, но он смотрел не на Дагорна, не на Хассияна — только на Нису. В его взгляде был ледяной огонь — не магия, а ненависть, выстраданная веками.

— Скверна! — завопил он, и из груди вырвался сгусток холода. Он сформировался в руке в кристалл, сверкающий, как лёд на солнце, но ядовито-голубой, как смерть.