Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 21 – Полина Мирская

Колокольчик звякнул. Карета с гербом отъехала от крыльца, мягко покачиваясь на рессорах.

Агафья опустилась на табурет у печки и долго сидела молча, теребя передник.

— Двести империалов, барыня, — сказала она наконец. — И долг — долой. Это ж… это ж деньжищи какие. Вы б себе домик купили. Маленький. В слободе. И жили б спокойно.

— Я знаю, Агафья.

— Так может…

— Нет.

Агафья вздохнула. Не возмущённо — просто устало, как вздыхают пожилые люди, видевшие слишком много гордых молодых, которые потом пожалели о своей гордости.

— Почему, барыня?

Алёна долго не отвечала. Она стояла у окна и смотрела на мокрую улицу, где колея от кареты Штраля уже наполнялась водой.

Как объяснить? Что человек, который предлагает за лавку пять тысяч, когда она стоит три, хочет купить не лавку, а что-то, что в ней лежит? Что он посмотрел на шкаф с ядами прежде, чем на неё? Что он запнулся, услышав про ключ? Что он посоветовал ей «не искать в бумагах мужа» — хотя она ни словом не обмолвилась, что ищет?

— Потому что он слишком много платит, — сказала она наконец. — А когда человек слишком много платит, значит, он знает о товаре что-то, чего не знаешь ты.

Агафья подумала над этим. Потом кивнула — медленно, неохотно.

— Это верно, — признала она. — Покойная моя матушка так коров покупала. Ежели цыган за корову много даёт, значит, корова-то стельная.

— Вот именно, Агафья. — Алёна улыбнулась впервые за утро. — Наша корова, похоже, очень стельная. Осталось понять, чем.

Весь день она работала, как одержимая.

Принимала покупателей. Варила мазь. Растирала в ступке ивовую кору для порошков от жара. Мыла склянки, которые Агафья уже вымыла, — просто чтобы руки были заняты, а голова думала.

К вечеру в голове выстроился список.

Во-первых: деньги. Под сорок рублей в день. На мази и травах ей этого не заработать. Нужно что-то большое. Заказ. Один крупный покупатель, а лучше несколько.

Во-вторых: сырьё. Если Штраль перекроет поставщиков — а он перекроет, в этом Алёна не сомневалась, — нужно искать травы там, куда не дотягивается гильдия.

В-третьих: экзамен. Латынь у неё была — университетская, фармацевтическая, вбитая на всю жизнь. Химия — тоже. Но фармакопея здесь другая, старая, и её надо выучить так, чтобы отвечать во сне. Рецептурный журнал Павла Ивановича для этого подходил как нельзя лучше.

В-четвёртых: шкаф с ядами, вырванные страницы, три тысячи рублей и симптомы, подозрительно похожие на отравление мышьяком.

Четвёртый пункт она обвела в рамку и поставила рядом знак вопроса.

Ночью она долго не могла уснуть. Ворочалась, прислушивалась к скрипу половиц, к ветру в печной трубе, к мерному сопению Фосфора, который устроился у неё в ногах, как грелка.

И в эту ночь, впервые с того утра на переходе, она заплакала. Не о деньгах и не о Штрале — о глупостях. О Танечке, которая так и не узнает, почему сменщица не пришла на следующую смену. О мамином серебряном кольце, которого больше нет на пальце. О маминой могиле на Дмитрово-Черкасском кладбище, к которой теперь никто не придёт на Радоницу. О помещении на Советской с текущей крышей. О том, что в этом мире у неё нет ни одного человека, которому можно сказать правду, — и, может быть, никогда не будет.

Она плакала тихо, в подушку, чтобы не услышала Агафья. Фосфор перебрался из ног к её лицу, лёг рядом и замурлыкал — громко, упрямо, как маленький самовар.