Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 108 – Полина Мирская

Фосфор сидел у неё на груди и смотрел в глаза, не мигая. Потом, видимо решив, что хозяйка в своём уме, перебрался обратно в ноги.

Больше она не уснула. Лежала в постели, смотрела в потолок с тёмными балками, слушала, как сопит в ногах Фосфор, как храпит за стенкой Агафья, как скрипит половица под шагами Ираиды Степановны, которая, видимо, тоже не спала. И думала.

О суде. О Штрале, который сказал «тогда мы понимаем друг друга». О письме Павла Ивановича — «Алёне ничего не говорите, она испугается». О второй копии, которая лежит наверху, за банкой с валерианой, под рыжим котом. О доме, который отстояли. О лавке, которая теперь её. Пожизненно.

И о том, что он сказал в санях. «Завтра. На рассвете. Я хочу, чтобы вы видели».

За два часа до рассвета она встала. Оделась — в чёрное вдовье, тёплое, шерстяное. Накинула салоп. Повязала платок. Спустилась в лавку, где уже тлели угли в печи, и тихо, чтобы никого не разбудить, вышла на крыльцо.

Мороз ударил в лицо. Небо над Велиградом было тёмно-синим, почти чёрным, и звёзды на нём горели крупно, колюче, как стёклышки. Заречная улица спала. Ни огонька, ни звука. Только где-то далеко брехала собака, да скрипел под ветром фонарь на углу.

Она стояла и ждала.

Небо на востоке начало светлеть. Сначала чуть-чуть — синее стало серым. Потом серое стало жемчужным. Потом по краю неба, над крышами, над рекой, над казармами на Острожной, протянулась тонкая розовая полоса.

За её спиной скрипнула дверь. Алёна обернулась. На крыльцо вышел Тимка — в армяке, накинутом прямо на рубаху, босиком в валенках, взъерошенный.

— Барыня, вы чего тут? — прошептал он. — Холодно же.

— Жду.

— Кого?

Она не успела ответить.

Над казармами, за рекой, в розовом рассветном небе, вспыхнуло.

Это было похоже на то, как если бы кто-то зажёг второе солнце. Не круглое — длинное, крылатое. Оно вспыхнуло золотом над крышами казарм и поднялось. Медленно. Тяжело. Как поднимается в небо что-то очень большое, что очень долго не летало и не совсем уверено, что ещё умеет.

Потом — увереннее.

Потом — легко.

Алёна смотрела и не могла дышать.

Он был огромен. Больше, чем всё, что она могла себе представить. Длинное, гибкое тело, покрытое чешуёй, которая в рассветных лучах отливала то тёмной бронзой, то червонным золотом. Длинная шея. Голова с короной изогнутых рогов. Хвост, вытянутый в небе, как стрела. И крылья — два огромных крыла, раскинутых на полнеба, перепончатых, золотых изнутри, — просвечивающих в лучах восходящего солнца так, что сквозь них были видны жилы, как прожилки на листьях.

Он сделал круг над казармами. Потом над рекой — и лёд на реке под ним вдруг задымился паром. Потом над собором — и колокола на колокольне сами собой зазвенели тихо, тонко, от ветра, поднятого крыльями.

Потом развернулся и полетел над городом.

Над крышами. Над спящими улицами. Над рынком.

Над Заречной.

Он пролетел прямо над аптекой. Так низко, что тень от его крыльев на мгновение закрыла всё небо, и Алёну обдало волной жара — как из открытой печи, как от летнего солнца, — и снег на крыше аптеки разом подтаял и закапал с карниза частой весенней капелью. Тимка рядом с ней завопил — не от страха, от восторга — и подпрыгнул так высоко, что потерял валенок.

А дракон поднялся выше. Поднял голову к небу. И выдохнул.