Книга Тайная красота, страница 89 – Люсинда Райли, Гарри Уиттакер

— С материальной точки зрения мы «хорошо устроились», лучше, чем в гетто, если постараться избегать побоев. Не лезь на рожон и не сойди с ума. А теперь я хочу послушать, как ты играешь. Скоро нас вызовут на поверку, и играть нужно идеально, чтобы не попасть под пули.

Следующие пару часов трое музыкантов репетировали широко известные довоенные мелодии, от которых у Дэвида на глазах появились слезы.

Пришло время поверки, и Дэвид вышел вслед за Альбертом на небольшую деревянную сцену посреди двора Дэвид смотрел на море людей, выстроившихся перед ними. Офицер зачитал три фамилии. Узники с искаженными от страха лицами выступили вперед. Их поставили перед сценой и, бросив поочередно на небольшую лавку, выпороли.

Дэвида охватила слабость, и он пошатнулся. Он чуть не упал, но его, словно тисками, схватили за руку и удержали.

— Говорил же тебе, не привлекай внимания, – прошипел Альберт.

Порку закончили, и охранник-эсэсовец кивнул оборванным фигурам на сцене.

Трио заиграло.

Через двадцать минут они уже стояли в столовой в очереди за едой.

Дэвид поискал глазами отца и заметил его за столом на другой стороне комнаты.

— Папа!

Он бросил очередь и подбежал к отцу. На сидевшего перед ним изможденного узника радостный крик не произвел никакого впечатления. Яков просто не замечал сына и продолжал есть.

— Папа? Это я, Дэвид! Твой сын! Jak siȩ masz? Как ты?

Яков перестал есть. Он сидел как вкопанный. Находившийся рядом заключенный уступил Дэвиду место.

— Он нас не слышит, но попробуй еще раз, – тихо сказал мужчина.

Дэвид сел и взял отца за руку.

— Папа, это я, Дэвид.

Яков повернулся к нему, словно узнавая.

— Это правда ты, Дэвид? Я что, умер и попал в рай?

— Нет, папа. Ты жив. Меня тоже оставили в живых, потому что я играю на скрипке. А мама…

Дэвид замолчал.

Яков смотрел мимо сына.

— Ее забрали. – Он молча смотрел вдаль. Потом перевел взгляд на Дэвида, словно вспоминая. – Роза? – Дэвид покачал головой. – Такая юная, талантливая. Скажи, почему мы живы? – Яков смотрел в глаза сыну в поисках ответа, но не нашел. Он встал. – Прощай, сын.

Яков вышел из-за стола. Дэвид хотел встать, но его остановила чья-то рука.

— Послушай, ты должен понять, что твой отец потерял интерес к жизни, – шепнул мужчина. – Последние два дня он перестал рисовать. Просто сидит и смотрит на мольберт. Немцы в ярости. Жить ему осталось недолго.

— Тогда я должен ему помочь.

— Ты ничего не сделаешь. Ходят слухи, что с последним поездом приехал еще один художник.

— Я его сын! Я пойду к нему!

Дэвид оттолкнул мужчину и пошел к выходу.

Когда он вернулся в спальню, Альберт и Филип, виолончелист, готовились к вечернему выступлению.

Якова в комнате не оказалось.

— Вы не видели моего отца? – спросил Дэвид.

— Его вызвали в ту комнату, где он рисует. Это рядом с меховым складом, в конце бараков слева. В окно виден мольберт.

— Спасибо.

Дэвид собрался уходить.

— Не опаздывай. Через десять минут начинаем! – крикнул Альберт.

Выйдя на улицу, Дэвид заметил, что быстро темнеющее небо осветилось жутким красным заревом. Над лагерем клубился темный дым, в воздухе стоял смрад горящей плоти. Он пробежал мимо бараков, увидел мольберт и вошел в маленькую комнатку за ним.

В полутьме неподвижно сидел на стуле Яков.

— Отец!

Дэвид подбежал к нему и упал на колени. Дверь открылась и вошел эсэсовец с картиной.