Книга Мы не твои. Том2, страница 49 – Элен Блио

В реальность оказалось, что это очень плохо.

Первое время я силилась вспомнить, напрягалась. Потом у меня раскалывалась голова. Я тихонько плакала от боли.

Врач, который занимался мной, довольно молодой мужчина, запретил мне вспоминать. Сказал, что я делаю только хуже. Нужно просто расслабиться.

— Так бывает довольно часто. Память вернется. Она почти всегда возвращается, - сказал, и усмехнулся, словно и ему тоже хотелось что-то забыть.

Он был совсем некрасивый, на первый взгляд. С крупным носом, глубоко посаженными глазами. Олег Борисович. Некрасивый, но очень обаятельный, что-то в нем было такое… Моя любимая медсестра, Лёля, рассказывала, что он ловелас, что в него постоянно влюбляются и врачи-женщины, и сестры, и пациентки.

— Всё говорит, что женится, а сам гуляет и гуляет! Мне тоже предлагал. Но у меня был мой Вовка, а потом…

Она рассказала мне по секрету, что у нее был любимый парень, они собирались пожениться, она даже платье купила. А потом случайно застала его со своей лучшей подругой. Он уверял, что все вышло случайно, что ничего не было, что подруга все подстроила.

— Думал, что я совсем дурочка! Да даже если подстроила! Если бы он меня любил – не попал бы в такую историю!

Я видела, что Лёля нравится Олегу Борисовичу, и он тоже нравится ей, но…

— Кому нужен такой? Он тут со всеми. Не серьезный. Он на меня внимание обращает только потому, что я не...не даю. - фыркает забавно, закусывает губу.

Силюсь улыбнуться. Да уж... История.

Голова у меня уже почти не болит. И вставать я могу. Только не хочу. На улице зима давно, снегу намело. Мне нужно гулять, но опасно, гололед.

Лёля выводит меня постоять. На коляске мне выезжать не хочется.

Почему-то, когда я вижу человека на коляске мне становится очень грустно, что-то внутри дергает. Так бывает, когда болит зуб. Но только это не зуб, а сердце.

— Может, у тебя в семье кто-то был инвалид? Ой, прости, Олег сказал, не мучить тебя.

— Он уже Олег?

— Борисович.

Сначала я лежу в палате с двумя старушками. Одна тихая, спокойная, вторая вредная – все время брюзжит и все ей не так. Потом тихая умирает, а брюзга плачет, боится, говорит, что не хочет умирать.

— У меня правнучек родился, а я его еще не видела. Первый! Как же так, я помру, и не увижу? Нельзя!

— А вы не думайте о плохом. Все будет хорошо.

— Какая ты… святая простота. Почему тебя никто не ищет? Отец ребенка-то где? Или так, нагуляла от кого не знаю?

— Может и нагуляла, какая разница? Ребенок мой. А не ищет никто, значит не нужна никому, вот и все.

Стою у окна. Не плачу. Почти. Потому что, наверное, уже смирилась с тем что никто меня не ищет.

И отец малыша не ищет. Значит и правда нагуляла. Значит, не любил меня.

Наверное, если бы мой любимый пропал, я бы землю перевернула. Три пары железных сапог стоптала, три хлеба железных сгрызла бы, как в сказке. Но нашла.

— Ишь, воробушек скачет, расчирикались они. К оттепели.

— Что? – смотрю на новую соседку. Добродушную толстуху, у которой перелом со смещением. Она что-то сказала, и я почувствовала… Что-то очень знакомое.

— Воробьи, говорю, чирикают.

— Нет, вы по-другому сказали…

— Воробьи, как по-другому то? – усмехается, глядя на меня не понимая, чего я хочу.

А я хочу услышать слово, от которого сердце удар пропускает