Книга После развода. ( Не) Надейся вернуться, страница 83 – София Брайт

— Сюрприз, — эхом повторяю я, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и чего-то очень похожего на тепло. — Вы мои личные Купидоны, что ли?

— Мы твои любимые дети, — Степан наконец поворачивается, и в его глазах — та самая хитрая усмешка, которую я так люблю и ненавижу одновременно. — Которые хотят, чтобы оба их родителя попробовали их еду. Вдруг на второй раз мы на такое не решимся. Я имею в виду готовку.

— А отвезти отцу потом нельзя было? — возражаю я, но в этот момент в прихожей раздается звонок.

— Я открою! — Федя срывается с места быстрее, чем я успеваю его остановить.

— Федя! — кричу вслед, но поздно.

Слышу, как хлопает входная дверь, радостные возгласы, топот ног. А через минуту в дверях кухни появляется Глеб.

Он в темно-сером свитере, с легкой небритостью и свежим запахом морозного утра. В руках у него огромный букет белых гортензий и пакет с мандаринами.

— Доброе утро, — говорит он, глядя прямо на меня. — А меня вот пригласили.

Я смотрю на него, на букет, на мандарины, на сияющих сыновей за его спиной и понимаю, что не могу злиться. В очередной раз. Эти трое знают, куда бить.

— Проходи, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Раз уж пригласили.

Глеб проходит на кухню, ставит цветы на свободный угол стола, пакет с мандаринами — рядом. Оглядывает наши кулинарные “шедевры”, и его лицо расплывается в улыбке.

— Это вы сами? — спрашивает он у мальчишек.

— Ага! — Федя гордо выпячивает грудь. — Мама говорит, очень вкусно.

— Мама права, — Глеб берет с тарелки панкейк, откусывает и закатывает глаза. — Федя, это шедевр.

— А сырники? — не унимается младший.

— И сырники, — послушно пробует Глеб. — Степан, ты молодец. Кофе божественный.

Степан фыркает, но я вижу, как ему приятно. Они с отцом за этот год научились общаться без прежней колючести, и сейчас, глядя на них, я вдруг остро понимаю, как скучала по этой картине. По шумной кухне, наполненной ими тремя.

Мы сидим за столом. Все вчетвером. Как раньше. Дети без умолку болтают, будто стараясь заполнить тишину и напряжение между нами.

Глеб слушает, кивает, задает вопросы. А я просто сижу и наблюдаю.

— Мам, а ты чего молчишь? — вдруг спрашивает Федя. — Тебе нечего спросить у папы?

— Жду, когда он сам расскажет, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Повисает тишина. Даже Федя замолкает, уставившись на меня круглыми глазами. Степан перестает жевать. Глеб замирает с чашкой у губ.

Я смотрю на него, на наших сыновей, на завтрак и понимаю, что мне так хорошо.

— Если человек хочет чем-то поделиться, он рассказывает об этом сам, — поясняю детям.

Федя переглядывается со Степаном, и на их лицах появляется такое довольное выражение, что мне хочется запустить в них салфеткой.

— Тогда, кхм… — прокашливается Степан, запихивая в себя еще один панкейк, — мы это… пойдем упаковывать подарки.

— Мы же… — начинает говорить Федя, но старший его пинает под столом, взглядом кивая на выход. — Ах да! Точно! — поднимается следом. — Не все еще приготовили.

— Мы у себя. Позовешь убирать посуду! — выталкивает брата из кухни.

— Позову, — отвечаю я, прекрасно понимая, что они оставляют нас с Глебом наедине намеренно.