Книга Цена семьи тебе не по карману, страница 10 – Софи Вирго, Катя Истомина

— Я тебе говорю про то, что не стоило отвешивать пощечину моей женщине, - столько злобы в нем сейчас, что мурашки по коже бегут, и внутри все переворачивается от несправедливости, - за это неминуемо последовала бы расплата, если бы я был на месте, но меня, к сожалению, не было, и, если бы случайно не застал Веронику, когда она смывала макияж, то не узнала о том, что ты с ней сделала. Но я узнал, и поэтому, пусть отложено, но все же, и я тебя накажу.

— Ты с ума сошел? Да я ее и пальцем не тронула! – пытаюсь защитить себя, но кто я против него? - Я всего лишь выставила ее за дверь, чтобы она мне не угрожала, чтобы она не грозила мне, что будет мстить и сделает жизнь невыносимой. Она начала мне говорить, что ты должен быть ее, и я не имею права появляться в вашей жизни. Никогда.

Я буквально захлебываюсь словами. Они как из пулемета вырываются из меня от отчаянной обиды и от того, что меня сделали без вины виноватой во всем.

— Я не могу даже позвонить тебе, если что-то случится с девочками. Но, несмотря на то, что она мне наговорила, я ее не трогала, Саша. Не трогала, - меня накрывает, меня, трясет, я подаюсь вперед, откидываю эти чертовы документы в сторону, потому что, да пошло оно все.

Это уже не смешно, я, конечно, все понимаю, и на что только не пойдешь, лишь бы только мужика, но, достоинство сохранять надо, достойным человеком нужно оставаться, а она синяк себе нарисовала, вывернула все наизнанку, и теперь еще я должна расплачиваться за то, что она сотворила.

Господи, какой же бред. Какой же это бред.

Слов нет, одни буквы.

— Лжешь. Даже сейчас ты лжешь, Аня. – муж цокает языком, и головой еще мотает, показывая насколько он во мне разочарован. На максимум буквально. - Откуда в тебе столько цинизма, вражды к людям, и нежелание признавать свои ошибки?

— Да, нет у меня этого. Я тебе правду говорю. Здесь пострадавшая сторона я и с твоей, и с ее стороны. Вы оба решили меня довести? - кричу на него, но это для него так, ерунда, даже не морщится, несмотря на то, что я заорала.

— Слушай, не надо утомлять меня своей ложью, я тебе все сказал. Ты поплатишься, то, что сделала. И да, - с заминкой продолжает, - я отказываюсь от детей.

Он говорит это так легко, так сухо, что я от шока, от безумной растерянности замолкаю.

Я ожидала услышать, что угодно, но не это.

Не «я отказываюсь от детей», а что ни будь по типу: «я наказываю детей из-за тебя», «по твоей вине наши дети будут страдать», но нет, я слышу «я отказываюсь от детей».

— Да, Саш, я думала, что ниже пасть уже некуда, а, оказывается, есть, куда, - теперь уже я разочарована и не кричу. - Знаешь что, подавись ты своим имуществом, которое мы вообще-то вместе покупали, и на которое мы вместе зарабатывали. От такого ничтожества, мне ничего не надо. От такого жулика не хочу иметь ничего, кроме того, что имеет частичку меня.

— Ой, давай без этой драмы, - ему смешно, но он не смеется, скрывает все за иронией. - Не надо разыгрывать из себя святую мученицу. Мирного соглашения не получится, ведь так?

— Нет, - киваю ему, а сама понимаю, что, да, это вроде как противоречит своими словами, но за себя то я бороться не буду, а вот за девочек очень даже по бодаюсь.

— Отлично. После того, как мы все поделим и наконец-то с тобой разойдемся, не забудь в свидетельстве о рождении убрать меня из графы «Отец», мне эти дети не нужны. – он встает и уходит, плевать ему на все. Он даже не спросил, не подхватила ли соня ветрянку. У него есть другое беспокойство. Мирослав беспокойству имя.