Книга Корни, уходящие в вечность, страница 19 – Наталья Штефан

Осень 1917 года принесла новую беду.

Казалось, судьба уже отняла у семьи Штыфановых всё, что только могла. Во время Первой Мировой войны они лишились сахарного завода и кондитерской фабрики.

Потеряли дело, которое создавали несколько поколений.

Но оказалось, что это было только начало.

После революции по стране прокатилась новая волна.

Теперь уже не разбирались, кто был виноват, а кто честно жил своим трудом.

Под удар попадали все, кого считали зажиточными.

По деревням создавались крестьянские комитеты.

Люди самовольно делили землю, захватывали дома, угоняли скот, растаскивали имущество.

Закон переставал существовать.

Каждый новый день приносил тревожные слухи.

В тот вечер уже совсем стемнело.

Небо низко нависло над деревней тяжёлой, беззвёздной мглой. За окнами тоскливо и протяжно выл осенний ветер, шевеля голые ветви у плетня и бросая в стекло пригоршни сухой листвы. Во дворе, привязанные у сарая, лениво переступали лошади, изредка фыркая в темноту и тревожно переговариваясь между собой. В доме было тихо: дети уже спали, и только из печи доносилось ровное, глухое потрескивание дров.

Неожиданно в дверь тихо, но настойчиво постучали.

Фома насторожился.

— Кто там?

— Свой... Откройте скорее...

На пороге стоял запыхавшийся паренёк.

Оглянувшись по сторонам, он быстро протянул сложенный вчетверо лист бумаги.

— От старосты... Велел передать только в руки...

И, не сказав больше ни слова, исчез в темноте.

Фома развернул записку. Бумага дрожала в его руках.

Почерк был хорошо знаком.

Староста писал:

«Многоуважаемый Фома Ильич.

Простите, что сообщаю такую весть ночью, но иначе не могу поступить по совести.

Завтра, с первым светом, к вашему двору придут люди из крестьянского комитета. Решение уже принято. Будут описывать и забирать всё имущество: лошадей, коров, овец, свиней, хлеб, повозки и всё хозяйство. Боюсь, что найдутся и такие, кто под видом революции станет просто грабить.

Вы и ваша семья всегда жили честным трудом, никого не обижали и многим помогали. Потому считаю своим долгом предупредить вас.

Не спрашивайте, откуда мне это известно. Берегите семью.

Да хранит вас Господь.

Староста.»

Фома молча дочитал письмо.

Потом медленно сложил его и перекрестился. На миг в избе стало совсем тихо. Даже печь, казалось, притихла, и только за стеной всё так же глухо стонал ветер. Фома стоял неподвижно, опустив голову, будто пытался удержать на плечах весь рушащийся мир.

— Началось... — только и произнёс он.

Через несколько минут в доме уже собрались все сыновья.

Иван.

Кузьма.

Игнат.

Дочь Прасковья с мужем. Сбегали за Ефремом.

Екатерина молча стояла у печи.

Она всё поняла без слов.

На её лице не было слёз — только усталость и такая глубокая тревога, будто сердце уже заранее знало, что этой ночью им придётся оставить не только дом, но и часть собственной жизни. Она медленно провела рукой по переднику, словно стараясь унять дрожь в пальцах, и посмотрела на мужа долгим, тяжёлым взглядом.

Фома спокойно сказал:

— До рассвета мы должны уйти.

— А дома? — спросила Прасковья.

Фома тяжело посмотрел на стены.

В полумраке они казались особенно родными: тёплый свет лампы скользил по потемневшим брёвнам, по иконам в красном углу, по знакомому столу, по лавкам, на которых выросли дети. Всё здесь дышало прожитыми годами, трудом, молитвами, радостями и бедами. И оттого мысль о расставании резала сердце почти физической болью.