Книга В объятиях его одержимости, страница 103 – Нина Северова

— Вы знаете, из-за чего всё загорелось? — Алёна дрожит. Сзади хлопает дверь машины, Арина подходит и обнимает подругу.

— Был разожжен мангал и рядом куча сухой травы. Искра попала и вот результат. А сам сарай видимо был уже старый и сухой, быстро всё сгорело.

Переглядываемся с Мишей. Это всё херня. Пожарный просто стелит, но при женщинах ничего выяснять не будем.

— И что нам делать теперь? — Алёна кутается в Мишину кофту.

Пожарный вздыхает.

— Постараться жить дальше.

Алёна срывается на плач, утыкается Арине в плечо. Смотрю на них и до конца не могу поверить, что это реальность.

— Идите в машину к Мише, — целую Арину в висок. Она кивает, подталкивает подругу в сторону.

— Пойдем покурим, — зову Мишу в свою тачку.

— Это ёбаный Дрёмов поджог, даже не сомневаюсь, — Миша сплевывает на землю.

— Не думаю, — достаю из бардачка блок сигарет, открываю и протягиваю другу пачку.

— Не понял, — упирается спиной в машину.

— Чуйка. Дрёмов бы не навредил Арине. Да, он повёрнутый, но на такое бы никогда не пошёл. Меня больше интересует другое, — закуриваю. — Стас позвонил первый раз, когда Дрёмов приехал. Во второй раз, когда уже приехали пожарные и он сказал, что дом горит. При этом, ни он, ни Паша не пошли помогать тушить эту ебалу.

Миша смотрит на меня не моргая, переваривает.

— Блядь, ты думаешь, они ждали, когда всё вообще сгорит?

— Да. Они смотрели за домом весь день и не могли пропустить, когда начался пожар. Да, он быстро распространялся, но один мог позвонить сразу, а второй пойти тушить. Но они этого не сделали. Почему?

Друг передёргивает плечами.

— Не знаю, Тимур. Реально странно. Если они крысы, то чьи?

Миша за всю жизнь называл меня Тимуром несколько раз. Всегда Тимка или Абай. Ситуация пиздец, он переживает и не может контролировать себя.

— Надо выяснить. Как и то, куда съебался Дрёмов.

* * *

Возвращаемся домой под утро. Арина спит на заднем сиденье. Мы дождались, пока разберут завалы и достанут трупы. Алёна не хотела уезжать без сына и никто из нас не собирался оставлять ее одну.

Беру Арину на руки, не просыпается. Перенервничала. Какой она завтра проснется? Что мне ей сказать? Как себя вести?

Бабушка была единственным родственником. Больше нет семьи по крови. Для Арины семья важна и сейчас… Хер знает, как она это переживёт.

А Кирилл… пацана так любила. И Алёна, блядь. Грудину разрывает.

Одной рукой держу Арину, второй открываю дверь ключом. Уже светает. Кладу жену на кровать, укрываю. Крепко спит, наверное, это хорошо.

Иду в душ, хочу смыть с себя этот день. Тру кожу мочалкой практически до крови, прислоняюсь головой к холодной плитке. Это пиздец. Это просто не может быть правдой. Бью кулаком в стену, кафель трескается, костяшки кровят. Плевать, ничего не чувствую.

Выхожу из ванной, Арина также спит, даже не перевернулась. Ложусь рядом, обнимаю. Только проваливаюсь в сон, как резко вскакиваю. Арина плачет во сне, что-то бормочет, стонет.

— Арина, — беру за руку, — Просыпайся.

Она морщится, хнычет. Слезы текут ручьём. Блядь, у меня сейчас внутри всё разорвется.

— Девочка моя, пожалуйста, — чуть трясу за плечи. Арина открывает глаза, осматривается по сторонам.

— Мне ведь не приснился пожар? — вытирает глаза.

— К сожалению, нет, — поправляю одеяло.

Арина срывается на рыдания, утыкается мне в грудь, дрожит. Я хочу что-нибудь разбить, сломать или кого-то разорвать, чтобы ей полегчало. Не знаю, как поддержать. И я не умею это делать. Ненавижу быть слабым.