Книга Танец кружевных балерин, страница 43 – Людмила Мартова

— Тебе, – прошептала она, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла, – я решила, что оставлю это тебе. Надо было раньше, но я думала, что успею. Мой грех. Квартира принадлежит Лиде, а это будет твое.

— Не волнуйтесь так, Надежда Андреевна. – Саша взял ее за руку. – Мне ничего не надо. Вы и так дали мне больше, чем я мог ожидать.

— Нет, ты не понимаешь. Это очень важно. Это стоит целое состояние. Так говорил Клеменс. Тогда. Давно. Я не решилась найти. Ты достанешь.

Она замолчала и снова закрыла глаза. Три Саши стояли у кровати, не очень понимая, что им делать. Через какое-то время Надежда Андреевна заговорила снова, вернее, забормотала, причем по-немецки. Как Саша ни старался, он мог разобрать лишь отдельные слова, каждое из которых звучало все тише. Слова эти, казалось, не несли никакого смысла, но и сейчас, спустя тридцать лет, он помнил их наизусть.

«Eine Notiz», «Statuette», «Taste»… Записка, статуэтка, пуговица… Надежда Андреевна повторила их несколько раз, а потом умерла. Организовав похороны, деньги на которые лежали в ящике стола в ее комнате вместе с инструкцией, написанной четким учительским почерком, и дав телеграмму ее сестре Лидии, Саша ушел из этой квартиры и уехал из этого города, как он тогда думал, навсегда.

И вот сейчас вернулся, снова приехав на похороны – матери. Все эти годы он посылал ей деньги, которые она принимала, ни разу не пожелав увидеть сына. Он и не навязывался, смирившись с ее нелюбовью и равнодушием. Не права оказалась Надежда Андреевна в том их последнем разговоре. За все эти годы так и не нашлось женщины, готовой полюбить Александра Баранова только за то, что он есть.

Он был женат, даже дважды, но его супругам нужен был не он сам, а его деньги. Неплохие деньги, которые он зарабатывал сначала на торговых, а потом на рыболовецких судах, в том числе и заграничных. Да и какая женщина выдержит, что ее муж не рядом, а все время в море. Ему же в море было намного проще и лучше. Там он мог быть самим собой.

Из последнего рейса он вернулся только в декабре, а спустя месяц ему позвонили, чтобы сообщить о смерти матери, и он поехал сюда, в город его детства, а приехав, задержался, потому что впервые в жизни ему некуда было торопиться. Новых предложений о фрахте в силу возраста не предвиделось.

Разумеется, у него был сколоченный за годы работы капитал, позволяющий вести безбедную жизнь пенсионера, вот только совсем без дела было ужасно скучно. И требовалось время, чтобы найти в жизни какой-то новый смысл. Зачем-то он снова и снова возвращался сюда, в парк, чтобы смотреть на дом, в котором он прожил всего-то три с лишним года из своей пятидесятидвухлетней жизни. И впервые задавался вопросом: а что все-таки значили странные предсмертные слова его учительницы? Что именно она хотела ему оставить? Или это был просто бред?

«Eine Notiz», «Statuette», «Taste»… Записка, статуэтка, пуговица… В столе, где Надежда Андреевна оставила распоряжения по поводу своей смерти и деньги на похороны, он обнаружил жестяную коробочку, в которой лежали два письма на немецком языке. Он брал их в руки, но так и не смог заставить себя прочесть. Нельзя читать чужие письма, это он знал твердо.

Первое письмо начиналось словами «Liebe Nadia! Geliebte, unbezahlbar, meine einzige Hoffnung…» «Дорогая Надя! Любимая, бесценная, единственная моя надежда…» Во втором верхняя строчка гласила: «Frau Strogaleva». Дальше Саша не прочел, мимоходом удивившись тому обстоятельству, что написанные одним почерком письма так разнились эмоциональностью обращения. Он посмотрел только на подпись. Первое письмо было подписано «Навсегда твой Клеменс», а второе так же сухо и официально, как начало: «Клеменс Фальк».