Книга Стереть из памяти, страница 110 – Людмила Мартова

— Мне можно называть вас Лушей? – спросил Панфилов у Лики вместо ответа.

— Меня зовут Гликерия, Лика. Луша – это для очень близких людей, – сухо сообщила она.

— Видите ли, Лика, если вы – ключ к преступнику, или, по крайней мере, он считает, что основная угроза разоблачения исходит именно от вас, значит, нужно этим воспользоваться, – сказал он, не обратив на сухость ее тона никакого внимания. – Надо сделать вид, что вы что-то вспомнили, и сообщить об этом всем потенциальным подозреваемым. Только не одновременно. И после этого просто ждать, кто из них отреагирует на посланный месседж и предпримет еще одну попытку вас устранить. Другими словами, нужно ловить преступника на живца.

— Я против, – тут же решительно заявил Антон. – Нельзя подвергать Лушу опасности. Поиском преступника занимаются полиция и органы следствия, и надо просто не мешать им делать их работу. В частности, было бы неплохо, если бы вы сдались и вернулись под домашний арест.

— После того как я сдамся, мера пресечения мне тут же будет изменена и я отправлюсь в тюремную камеру, – криво усмехнулся Панфилов. – Я готов, разумеется, но только в случае, если буду уверен, что делается все необходимое для поиска убийцы, не для того, чтобы закрыть дело, повесив все на меня. Я, знаете ли, не терпила. Никогда им не был и не собираюсь быть.

Каолиновая маска рядом с резиновой куклой. Красные кеды. Украденные фотографии… Какая-то мысль настойчиво билась Лике в висок, ища выхода. Безрезультатно.

— Ладно, – сказала она мрачно. – Утро вечера мудренее. Пока предлагаю уложить Влада спать в гостевой комнате, а Ирину проводить домой. Половина первого ночи, бедный Константин Ливерьевич там уже, поди, все морги и больницы обзвонил. А утром мы на свежую голову решим, что делать. И еще. Влад, а у вас есть в телефоне Катина фотография?

— Есть, – смущенно ответил он, покосившись на Ирину. Какая же у этих влюбленных тонкая душевная организация! – А вам зачем?

— Не знаю, – честно призналась Лика. – Почему-то мне кажется, что это важно. Я помню ее ребенком, а потом видела только на пляже и, извините, в морге. Вряд ли она была сильно похожа сама на себя.

— Совсем не похожа, – подтвердил Влад со вздохом. – Я сейчас вам перекину, если нужно. Диктуйте номер.

— Не надо меня провожать. – Ирина поднялась с табуретки. – Я же вижу, что Антону страшно оставлять вас наедине с Владом. А со мной ничего не случится, прекрасно сама дойду. Я бы осталась, но папа правда наверняка тревожится.

— Что ты ему скажешь? Где была? – спросил Антон.

— Придумаю что-нибудь. Скажу, что мне нужно было подумать, и я сидела и смотрела на залив. Это не важно, он просто успокоится, что со мной все в порядке, и больше ни о чем спрашивать не будет. Папа – очень хороший. Он кажется малоэмоциональным и закрытым человеком, но на самом деле это не так. Он очень глубоко и тонко чувствует и способен на сильную любовь. Я это знаю, я выросла с этим убеждением. Мама мне всегда говорила: «Человека, способного на столь глубокое чувство, надо уважать, потому что в наше стремительное время, когда большинство людей меняет привязанности как перчатки, такое умение встречается нечасто». И дети его любят.

Да, это Лика тоже помнила с детства. Учитель Благушин часто приходил на их подростковые посиделки у костра на берегу, учил правильно печь картошку, много рассказывал про историю и приучил любить стихи. К примеру, именно от него она впервые услышала о поэте Константине Бальмонте, чьи строки, читаемые на прохладном ветру вечернего июльского Финского залива, почему-то странно задевали душу.